Страсти по «Мёртвым душам»

Россия — громадная равнина,
по которой носится лихой человек. 
Антон Чехов

Нынешний театральный сезон Театр оперы и балета Республики Коми открыл премьерой мюзикла «Мёртвые души» композитора Александра Пантыкина. Взяв за точку отсчёта поэму Гоголя, композитор сам разработал сюжет мюзикла, который прописал либреттист Константин Рубинский. Ткань созданного сюжета вырастает из Гоголя как интеллектуальная мистификация, фантасмагория. Хрестоматийный Гоголь присутствует в новом тексте лишь как святой дух.

Авторы: «Все совпадения с классическим сюжетом и литературными именами, скорее всего, случайны, коллизии вымышлены заново, ассоциации с действительностью абсолютно не намеренны, а персонажи не имеют никаких реальных прототипов».

Фактура сюжета окрасилась в тона современного вокально-симфонического звучания с элементами эстрадной, роковой, джазовой, камерной, электронной и шумовой музыки — в то, что композитор (он же «дедушка» уральского рока!) определил как жанр «лайт-оперы». 

А. Пантыкин: «Партитура написана по законам классического бродвейского спектакля, я сделал это специально. Музыка этого жанра очень «съедобна», она не похожа на абстрактные сочинения современных авторов. Пришло новое время, наполненное интонациями The Beatles, Led Zeppelin, Deep purple».
Вот из этой «нано-технологичной» ткани наш провинциальный, хоть и столичный театр рискнул сшить платье спектакля, невиданного доселе в наших краях фасона. Платье по моде нынешнего времени пригласили сшить уже испытанного в стенах театра и получившего признание у нашего зрителя санкт-петербургского режиссёра Владимира Акулова (им поставлены здесь мюзикл «Призрак замка Кентервиль» и сказка «Необыкновенные приключения в Музыкальном королевстве»).
 
Чичиков и помещики: заслуженный артист РФ – М. Быстрова, Манилова – О. Флоринская, Манилов – С. Журков, Чичиков –      Е. Завальный, Плюшкин – Г. Гуляев, Собакевич – Н. Глебов, жена Собакевича – Н. Баталова.  До Акулова к ткани Пантыкинских «Мёртвых душ» прикасалась рука лишь одного режиссёра — Кирилла Стрежнева, который поставил их в екатеринбургском театре музыкальной комедии, определив жанр своего спектакля, как «гоголь-моголь». «Мёртвые души» Кирилла Стрежнева — история совсем не о купле-продаже умерших крестьян, а о том, на что способны силы зла в борьбе за душу молодого героя (Чичиков у Пантыкина молод), мечтающего «объегорить» весь белый свет. Жанр мюзикла диктует К. Стрежневу хеппи-энд: Чичикову таки удаётся бежать из города N. и при деньгах, и с возлюбленной. Парочка, подобно русским Бонни и Клайду, бежит навстречу новым приключениям криминального порядка, имея в виду соседний город Глупов.
Владимир Акулов в Сыктывкаре ставит «Мёртвые души» как «Гоголюцинации». Его история тоже не о купле-продаже. Она, прежде всего, о невозможности герою-одиночке «вырваться в дамки», «сорвать куш» в принципе. Народилось (возродилось?) племя связанных одной цепью и одной целью крупных сановников, через чьи сети уже не проскользнёт одиночная рыбёшка. Наступило время коллективных афёр, индивидуальные отжили своё. Чичиков у Акулова превращается в маленького человека русской литературы, выросшего именно из гоголевской шинели. Он умирает на больничной койке, в бреду мечтая о материальном достатке и возможности быть любимым. Он умирает, а рыба покрупней, сбитая в стаю, остаётся жить. 
Обман обманщика. И даже жаль его становится не по-детски. Дитя, щенок... Всё происходящее на сцене фантасмагорическое действо со счастливым концом — лишь галлюцинация героя, выстроенная в духе Гоголя. Гоголюцинация. 

А. Пантыкин: «Идея того, что всё снится Чичикову, мне кажется очень современной. В некотором смысле мы все живём сейчас в мире иллюзий, в компьютерном пространстве. Это очень по-гоголевски. Я лично считаю, автор в постановке должен отвести свою роль на второй план. Моё произведение — партитура. То, что ставит театр, — это его произведение. Мне даже интересно, как режиссёр интерпретирует моё произведение». 

Акулову, вероятно, в хэппи-энде либретто недоставало глубины. Главное (и отдающее абсурдом), что сделал режиссёр, на первых же минутах тяжело ранил главного героя и уложил его на больничную койку, где он в состоянии бреда и галлюцинаций просуществовал весь спектакль, естественным образом, однако, перемещаясь по перипетиям сюжета. Благодаря нехитрому в общем-то, но точному режиссёрскому ходу, постановщик раздвинул рамки предложенного материала, и он зазвучал иначе и очень по-гоголевски: «Сквозь видимый миру смех и незримые, неведомые ему слёзы...».
 
Лиза – Г. Маликова, Чичиков – Е. Завальный.  Смеховое начало спектакля невероятно расположило к себе сыктывкарского зрителя. Оно было заложено изначально уже в костюмах (художник по костюмам Ж. Усачева). Гротесковые причёски и головные уборы, кричащих цветов платья дам, треуголки с российскими гербами важных чиновников, огромная песцовая шапка скряги Плюшкина, дефиле моделей модного салона, комически-уродливые бюсты — верхние и нижние — всё это в духе карикатурной традиции, заданной знакомыми всем иллюстрациями XIX века А. Агина и П. Боклевского, но только в духе. Стилистика внешнего облика персонажей более гротесковая и комическая, и карнавальность в спектакле предстаёт как мироощущение.
И в то же время максимально приближены к современности костюмы Чичикова, Лизы, бомжа-лакея Петрушки и некоей «поп-звезды» на губернаторском балу (полуголый исполнитель «Заи», роковой искуситель губернских дам). Эта мешанина в костюмах и во всём внешнем в целом (стенография спектакля — Ю. Самодуров) вполне соответствует смешению XIX и XXI веков, Гоголя и Пантыкина в содержании. Основным способом мышления в спектакле становится гротеск. Сценографическое решение весьма остроумно. На зрителя обращены своими фасадами пара стилизованных домов, увешанных вывесками, с одной стороны цитирующими Ильфа и Петрова, с другой — местную достопримечательность «Night клуб 9 пудов». Двери и окна этих домов отворяются, позволяя действующим лицам то проникать на место действия, то застывать в оконных рамах, являя собой портретную галерею. Смена декорации почти неуловима: вот перед нами губернский город N., вот уже модный салон, с высокой лестницы которого начинается шествие «моделей», вот уже поместье Ноздрева, где огромным матрёшкам в шашечной партии противостоит дворовая челядь, а теперь больничная палата Чичикова, где в бреду на серой стене мечется огромный живой силуэт Хлестакова, призывающего героя: «Будь смелее! Будь наглее!»
 
Прокурор – А. Шукшин, Почмейстер – Н. Басков, Губернатор – народный артист РК Г. Муралев, Полицмейстер – заслуженный артист РК А. Журавлев, Председатель счётной палаты – А. Семенченко.   Тени Хлестакова авторы отдают роль наставника Чичикова. Чичиков (артист Е. Завальный) приезжает в губернию N. с весьма скромной целью «Заложить одно имение, а имение — только воздух!». Правда, при герое скопленные им на предыдущих махинациях двести тысяч рублей. Хлестаков своими наставлениями разжигает в Чичикове желание более масштабных махинаций. На чём, собственно, можно сделать деньги, Хлестаков не знает и Чичиков в толк не возьмёт, пока со своей скромной целью (заложить имение) не попадает в казённое место — экспедицию. Там сановное лицо — Председатель (артист А. Семенченко) «по дружбе» предложит ему схему афёры с мёртвыми душами. Чичиков, заглатывая наживку чиновника-провокатора, становится лишь винтиком в афёре по отъёму его же двухсот тысяч, задуманной Губернатором (нар. арт. РК Г. Муралев).
 
Селифан – Е. Гаврилов, Петрушка – А. Жаворонков.   Вот почему Павлу Ивановичу так «рады» высокие чины, вот почему ему уделяется столько заботливого внимания. Не подобострастие перед столичной «штучкой», не страх перед возможностью раскрытия собственных злоупотреблений, которые движут гоголевскими персонажами в XIX веке, а трезвый расчёт, основанный на понимании абсолютной местечковой власти и безнаказанности в веке XXI. 

                                                                                        Нами играют опасные страсти,
                                                                                        Всюду обманы, коварство, интриги...
                                                                                        Но есть у меня тихое счастье... чистая прибыль!
                                                                                                                               (Из признаний Губернатора)

«Россия страна казённая», — отметил некогда Антон Чехов. Казённая сегодня, как никогда. Чиновники в спектакле объединены единой целью — отнять у Чичикова наличность. Делать деньги из «воздуха» или из любых денег — исконно российский бизнес. Производить, создавать, выращивать — хлопотно, да и выгоды никакой. В афёре Чичикова у Гоголя всё просто до гениальности: «Да накупи я этих, которые вымерли, пока ещё не подавали новых ревизских сказок, приобрети их, положим, тысячу, да, положим, опекунский совет даст по двести рублей за душу: вот уж двести тысяч капиталу!» Принцип прост, его излагает секретарь одной из канцелярий, в которой Чичиков служил поверенным: «Один умер, другой родится, а всё в дело годится». 
В сюжете Рубинского и Пантыкина подученный Председателем Чичиков легко «обрабатывает» знакомых всем по школьной программе помещиков и скупает у них мёртвые души. Помещики в целом легко расстаются с ними. Выгода им понятна: теперь за мёртвые души не нужно платить государству налоги, как за живые. А что с ними будет делать Чичиков, никому из них не важно. 
За что же арестовывают Чичикова прямо на губернаторском балу, данному в его честь? Ведь по российским законам того времени Чичиков рискует лишь тем, что может попасть в «историю», его ославят как мошенника и не пустят на порог ни одного уважаемого дома. Действительно, Губернатор на балу важно замечает Чичикову, что покупка мёртвых душ заставляет задуматься о его реноме. Является Капитан-исправник Дормидонтов (засл. арт. РК М. Журков, Н. Глебов) и даёт определение благородному гневу Губернатора: Чичиков арестован «по делу о дьявольском торге мёртвых душ». Предлог найден. Приличия соблюдены. Формальная причина названа — «дьявольский торг». Так «неуловимый плут» «господин понятливый», «большой авантюрист» Чичиков попадает для разбирательства в тюрьму, где у него будут вымогать то, что при нём доподлинно имеется — живые деньги. А Губернатор для достижения этой своей цели даже дочь не пожалеет — пошлёт к человеку, дьявольски торговавшему мёртвые души (хоть и по её личной просьбе), дочь-полумонашку. 

                                                                                        Такое тут закрутится, не выкрутишься, плут!
                                                                                        В сумятице, беспутице сто шкур с тебя сдерут!
                                                                                        Хищенья безразмерные, коррупция и ложь, —
                                                                                        Пойдёт писать губерния, костей не соберёшь!
                                                                                                                                       (К. Рубинский)

К слову сказать, помещики во времена Гоголя закладывали движимое и недвижимое имущество (и мёртвых крестьян в том числе) в опекунских советах на определённые сроки, а заёмные суммы возвращали потом государству с процентами. Герой Гоголя, если что и заложит, никогда не вернёт заём. Классика беспокоит масштаб оскудения, омертвения некогда живой души Чичикова, преступающего мораль и законы совести, «пошляка гигантского калибра», по определению В. Набокова. Гоголевский Чичиков спешит убраться из города, сознавая, что теперь он человек нерукопожатный. Но тюрьма ему, хорошо знающему законы, точно не грозит. Его не проведёшь, как провели во многом наивного Чичикова лайт-оперы, который всё-таки больше напоминает гоголевского Хлестакова, только провернувшего к началу сюжета некую обогатившую его сделку. «Денег жалко. Репутации жалко. Любви жалко», — тоскует выпущенный из острога Павел Иванович.
А. Пантыкин смещает акценты: в губернии N. именно высокие государственные чины учат Чичикова (который признаётся Хлестакову: «Глубже вас не смею мыслить») проворачивать махинации. Причём встраивают его в свою игру лишь как винтик. Если бы не влюблённая в него Лиза, сумевшая переиграть мафиозный клан благодаря своим криминальным способностям, быть бы ему и нищим, и ославленным.
У В. Акулова Чичиков реально не может «выйти в дамки». Победитель он лишь в собственных иллюзиях, галлюцинациях. И любовь его, и любовь к нему — тот же сон. И если бредит Павел Иванович о счастливом исходе, а счастливый исход в его сознании связан с женщиной-спасительницей, то тут уж, как говорится, к Фрейду не ходи. В итоге бедный предприимчивый «мальчик»-Чичиков, практически выросший из гоголевской шинели, покидает мир болезни и галлюцинаций, уходит в мир иной, как натура совсем неприспособленная к реальной жизни. Он просто лишний человек на празднике жизни Губернии.
 
Дама, приятная во всех отношениях – Н. Стрельчук, Ноздрев – заслуж. артист РФ А. Измалков, Дама приятная – И. Сенькина, дамы модного салона – артистки хора.  Причём, поскольку уход его сопровождает нежный белый ангел, надо понимать, что автор постановки выражает ему своё сочувствие. Иначе откуда печаль проникает в сердца зрителей? В то время как с участием жителей губернии N. зрителю дано будет пережить фантасмагорическую, адскую сцену из гоголевского «Вия», где сплошная чертовщина, и балом правят нелюди и свиные рыла. 
В Ефиме Завальном, исполнившем роль Чичикова, 24-летнем артисте театра блестяще сочетаются черты, свойственные другим персонажам. Он талантливо «зеркалит» даже на уровне пластики самовлюблённого разудалого Ноздрева (засл. арт. РФ, нар. арт. РК А. Измалков), мелочную и скаредную Коробочку (засл. арт. РФ, нар. арт. РК М. Быстрова), сладчайшего Манилова (артист С. Журков), циничного Собакевича (артист Н. Глебов, артист С. Швецов). Если Чичикову у Гоголя подобный талант помогает проворачивать махинации, то актёру Завальному — существовать на сцене, на протяжении всего спектакля подобно ртути перетекая из одного состояния в другое и вызывая у зрителя откровенное восхищение актёрским талантом. А его вокальная одарённость делает честь нашему театру. Тема «Да что вам известно о жизни моей...», в которой герой рассказывает о бедной бесприютной юности, «о драной шинели, о верстах бродяжных» повергла в грусть не одну зрительскую душу, а искренние признания Чичикова-Завального в любви к Лизе растопили не одно девичье сердце в зрительном зале. 
Губернаторская дочь, 16-летняя блондинка «институтка, только что выпущенная», получившая в новых «Мёртвых душах» имя Лиза, уже не эфемерное создание, поразившее на мгновение сердце дельца Чичикова. Она лишь носит маску смиренницы, приготовляющей себя в монахини. В финале потрясённый зритель узнаёт, что Лиза уже не первый день печатает «фальшивую деньгу» и умудряется её распространять — «сватать по лавкам». Размах мошенничества милой девушки Павлу Ивановичу и не снился. Когда понадобится выручать любимого, Лиза с лёгкостью находит 200 тысяч «нарисованных» купюр и подсовывает их папеньке-губернатору, выдав их за изъятые у арестанта Чичикова. Жгучая брюнетка Лиза (арт. Г. Маликова, арт. Е. Лодыгина) — натура страстная, рисковая, умная, обладающая чувством юмора («Я не только молиться горазда, я ещё и рисую недурно»), и чувством реальности. Образ её в спектакле яркий, запоминающийся и безукоризненный в вокальном отношении. И есть в ней ещё что-то от женщины-матери. Как она умеет утешить героя в его несчастье! Она одна может вернуть ему желанные «деньги, репутацию, любовь».
 
Губернаторша – Е. Серкова.   Именно Лизе достаёт ума вывести на чистую воду лакея Петрушку (актёр А. Жаворонков), который не один год следует за героем по дорогам российского государства. Лиза вскрывает предательскую суть этого спутника. Продавая ей свой сюртук, он легко идёт на её провокацию с ценой. Петрушка торгуется: 300, 100, 50, и, наконец, оговорившись, 25 рублей. Лиза неизменно предлагает 30. Сторговав сюртук, в подоле которого зашиты 200 тысяч чичиковских рублей, Лиза не преминет презрительно заметить: «Тут если что, литерный до Глупова через пять минут без остановок пойдёт». Лакей Петрушка — точное актёрское попадание в ещё одну разновидность «свиного рыла», мёртвой души.
Возница Селифан (артист Евгений Гаврилов) в совершенном одиночестве являет собой образ иного мира — мира душ живых. Страдающие тени мёртвых душ не в счёт. Существуя рядом с мошенником Чичиковым и пьяницей Петрушкой, наблюдая подлую жизнь, в которую погружён народ («все только торгуют»), он словно бы и не касается грязи и омертвения. Он слуга, но не лакей, и к барину своему относится как сотоварищу, потому предать Чичикова для него «не по-божески». Думающая и тоскующая душа Селифана тянется к высокому. «Я увижу Бога и другие тайны», — таков масштаб его мечты. Именно книга, по его мнению, может открыть глаза «убогим, неумным, мелким, диким». К каковым он, безусловно, относит и себя. 
На протяжении всего действа сначала по буквам, потом по слогам, наконец, по словам он складывает принадлежащую перу Гоголя фразу: «Куда несёшься ты?» Завершающая спектакль ария Селифана мало того что невероятно красива музыкально, положена на достойный текст, исполнена Евгением Гавриловым так, словно это печальный гимн страны, которая действительно до сих пор не ведает, куда она несётся. И действующие лица спектакля, сняв уродливые маски и вернув себе человечье обличье, подхватывают: «Куда несёмся мы?» Под такой гимн хочется встать и плакать, зал замирает и «душу слова чует». И страшно думать о России как о «стране умертвий», по определению Салтыкова-Щедрина.

А. Пантыкин: «В основе «Мёртвых душ» две интонации: тема обмана-интриги-денег-наживы, которая характеризует Чичикова, Лизу, губернаторскую команду и помещиков, и тема духовного-душевного-нравственного в человеке, связанная с Селифаном и мёртвыми душами. Противостояние этих двух начал и обеспечивает симфоническое развитие музыки спектакля».

В картине России, представленной в спектакле В. Акулова, два по-настоящему мощных полюса: сплочённые проектом «чистой прибыли» высокопоставленные чины, для которых любой человек — душа, не имеющая никакой ценности, и Селифан, чьи помыслы обращены к справедливому устройству мира и к высоким «божеским» идеалам. Остальные персонажи, и даже Чичиков — где-то между. Сатирически изображённое губернское общество, представленное дамами и хрестоматийными помещиками — простые прожигатели жизни. Они смешны, как любой из нас, кто грешок за грешком теряет живую душу. («Над кем смеётесь? Над собой смеётесь».) А Чичиков и Лиза со своей любовной историей — дерзкие мошенники, которых мы из зрительного зала поощряем аплодисментами (столь велико их отрицательное обаяние). Режиссёру же, создавшему столь плотный и насыщенный театральный текст, удалось расставить акценты на двух главных полюсах так, что сюжет получил пугающе современное звучание.
Может быть, именно благодаря содержательности и театральной глубине сыктывкарского спектакля «Мёртвые души», на котором зритель смеётся и плачет, определение его жанра как «мюзикла с элементами рок-оперы и балета» кажется не совсем точным. Определение мюзикла традиционно отсылает нас к лёгкому жанру, близкому к комедии. И даже определение «лайт-опера» самого композитора Александра Пантыкина для того, что в итоге получилось, тоже не точно. «Мёртвые души» — это опера с продуманной постановочной и музыкальной драматургией, с тематическими мостиками, с системой лейтмотивов. Нет музыкальных номеров, нет нарезки из скетчей, музыкальная ткань не прерывается в течение всего спектакля, даже когда герои просто разговаривают. «Мёртвые души» — опера, и у неё современный музыкальный язык. 
Оркестр под руководством Виталия Лайдинена, по признанию музыкантов, «купается в интересной музыке»: иронизирует, пугает, он полон то сарказма, то лирики. Дирижёр-постановщик спектакля тонко нюансирует музыкальный текст. Ариозо, дуэты, ансамбли виртуозно переходят друг в друга. Есть что сказать балету — он здесь не подтанцовка, а важнейшее средство выразительности. Остроумность балетных сцен, их особая пластика (балетмейстер-постановщик М. Поночевная) продиктованы своеобразием музыки.
Как отмечает сам композитор: «Воедино сливаются высокое и низкое, массовое и элитарное, живое и электронное. Современный музыкальный театр вобрал в себя всё многообразие приёмов». Вводя в кухню своей работы, Пантыкин объясняет, что, персонифицируя героя, он принуждён наделять его особым музыкальным языком. Рассмешившая всех ключевая фраза Ноздрева: «Редкая лошадь долетит до середины Днепра», к примеру, привела композитора к «лошадиным» приёмам в партитуре: «нарочитые глиссандо, динамичное развитие вокальной формы от быстрых речитаций до распевно-полётных тем».
Партитура А. Пантыкина уже названа московскими музыкальными критиками «отменно упругой, летящей на джаз-роковых парусах». Ей уже предъявлены претензии в «эстетической олдскульности»: мол, приёмы композиторские — из вчерашнего дня. Оно, конечно, может быть и так. Что ж, значит, рано или поздно и перед нами откроется возможность познакомиться с российскими композиторами новой школы. Было бы только приятно встретиться с современной «вменяемой» оперой, способной тронуть не только умы, но и сердца. «Люди хотят праздника и добрых чувств» (газ. «Культура»).
Впрочем, мы живём в провинции и то, что для столицы уже «олдскульность», для нас ещё открытие и даже революция. Не стоит забывать о том, что значительная часть наших театралов воспринимает лишь узнаваемое, а к экспериментам относится с неодобрением и опаской. Казалось бы, большой риск на самой большой сцене Сыктывкара — сцене Государственного театра и оперы и балета — ставить спектакль с непривычной для меломанов музыкой, и для всех нас, «проходивших» Гоголя, с «не совсем Гоголем» в основе. Репертуарная стратегия директора Валентины Судаковой в последние годы очень изменила театр, приблизила к трендовым направлениям. И в этот раз театр снова только выиграл.
«Мёртвые души» идут при полном зале, финальные аплодисменты длятся по десять минут, актёров не отпускают со сцены. В СМИ только положительные отзывы. Молодые и от того часто слишком скептичные и резкие журналисты едины во мнении: «В театре создали действо, которое приковывает внимание зрителей всех возрастов. Это тот случай, когда даже искушённый столичными театрами сыктывкарский зритель убедился в наличии потенциала артистов родного театра». Отмечают звёзд театра, показавших себя в непривычных амплуа: Майю Быстрову (Коробочку) и Михаила Журкова (капитана-исправника Дормидонтова) как прекрасных комедийных актёров, Анатолия Измалкова (Ноздрева) как характерного героя и мастера гротеска, Геннадия Муралева (Губернатора) как воплотившего в своём образе и ужас, и комизм. И, конечно, все влюблены в молодых исполнителей: Ефима Завального (Чичиков), Евгения Гаврилова (Селифан), Галину Маликову и Елену Лодыгину (Лиза).
 
Души – артисты балета.   Может быть, стоит согласиться с мнением литературоведа, профессора университета Колорадо (США), члена жюри многих театральных фестивалей Марка Липовецкого. Наблюдая за современным театральным процессом в разных странах мира, в России, в том числе, он пришёл к парадоксальному выводу: когда классику интерпретируют с желанием попасть в одну из сотен уже имеющихся интерпретаций, контакт с публикой исчезает, идёт отторжение. «Революция в театральной сфере уже произошла, — считает критик. — Где-то она носила бархатный характер, где-то проходила в виде военных действий между старым и новым сценическим языком. Победа нового исторически неизбежна. Как исторически неизбежно присутствие Шекспира, Чехова, Гоголя в современном мире». Действительно, со временем не поспоришь. Новый язык понятней современному человеку. Хотелось бы, однако, чтобы мысль интерпретаторов классики была достойна мысли великих, чтобы последние не становились бронежилетом для доморощенных кустарей от искусства. К счастью, «Мёртвые души» на сыктывкарской сцене — спектакль, адекватный уровню замысла Гоголя.

viagra online uk no prescription buy viagra liverpool