Журнал «Арт» — культура и история, литература и искусство Республики Коми

Литературно-художественный журнал Республики Коми

                                                                                   Жизнь! Ты душу мою обжигаешь:
                                                                                   Нынче – радость,
                                                                                   А завтра – беда.
                                                                                   Всё торопишь меня,
                                                                                   Погоняешь.
                                                                                   А – куда?

Весёлый оранжевый дом, словно заигравшись в прятки, затаился на краю деревни Заречный Пешнигорт, возле самой опушки леса. От новой поленницы во дворе веет чудным запахом свежеколотых дров. В окошке, за белыми шторами, в чистой и опрятной горнице, щурится от весеннего солнца и мурлычет от удовольствия Чыско, подставляя свой полосатый живот длинным пальцам хозяина – худощавого седовласого старика с прямой спиной и тёплым взглядом.
Хозяина Чыско называют живой легендой коми-пермяцкой литературы, но старик лишь смущённо разводит большими мозолистыми руками: «Ну разве я похож на легенду? Вы посмотрите на меня – обычный деревенский мужик!»

Среди жителей села Пешнигорт Кудымкарского района, к которому примыкает деревня, раскинувшаяся по другую сторону реки, бытует красивая легенда: между тремя высокими, могучими и древними соснами, раскиданными по селу, якобы зарыт богатый клад. Не один человек пытался найти этот клад в заколдованном треугольнике. Однако спрятанные богатства никому не давались в руки. Возможно, эта легенда зародилась после того, как в мае 1853 года житель села Егор Зубов при вспашке поля наткнулся на сокровища – большое серебряное ведро с серебряными сосудами. Но клад не принёс крестьянину большого счастья: он продал вещи неизвестным людям за бесценок и спился. Но вот ежели кому заветный клад – нет, не с серебром, богаче, дороже, ценнее! – точно дался в руки, так это коми-пермяцкому писателю и этнографу Василию Климову, который уже в течение полувека собирает сказки и предания родного народа.



«Люди бывают хорошие и плохие, богатые и бедные, счастливые и бесталанные. А я какой-то иной, не из тех, внемерный, что ли», – говорит о себе Василий Васильевич.
И объясняет: «это, видно, потому, что был рождён в чёрной бане, «введён в жизнь по обряду чудских знахарей». Четырёхлетний Вася хорошо помнит, как родилась его младшая сестрёнка Маня. Мама в тот день работала в поле, и бригадир её насилу отослал домой: «Ты что, как корова хочешь родить в лесу? Беги давай быстрее отсюда». И только-только успела прибежать бабушка, за которой мама послала маленького Васю, из бани раздался писк.
Через какое-то время устроили «кашу». Новорождённую семь раз «выводили из бани» (мыли). Пригласили бабку-повитуху, подарили ей «кык гос сос» и сладости. Выпили квасу, съели молочную кашу, Вася точно не помнит какую – то ли ячневую, то ли пшёнку. И бабушка, поглаживая голову Васи, объясняла: а вот когда ты родился – пили вино, и повитухе дарили не ситец, а что погрубее – холщовый материал. «Почему так?» – удивился мальчик. «Так положено». Мальчик взрослел, и свыкался с «так положено».
Так положено: если малыш капризничает и часто болеет, он считается «подменённым ребёнком», в таких случаях его уносят в баню или хлев (где он рождён), накрывают корытом для стирки белья и начинают топором постукивать по дну корыта, угрожая чудам, требуя, чтобы они вернули настоящего младенца. Так положено: чтобы лён рос высоко, при посеве хозяева заставляют ребят бегать по участку и прыгать как можно выше.
Так положено: если богатые родители невесты узнали, что их дочь собираются сватать за бедняка, то на воротный столб, где кольцо для коновязи, вешают рваную завёртку или лапоть, намёк сватам, чтобы не беспокоили.
Ну положено, так положено. Любопытно, занятно, но не важно, – считал в то время подросток. Тогда он ещё не предполагал, что сбор фольклорных и этнографических материалов станет делом всей его жизни. Делом, к которому его словно подталкивала сама судьба.



После окончания восьмилетки в 41-ом снова – полоса неудач. Хотел стать трактористом – не вышло. Эта мечта сбылась лишь спустя полвека, когда Василий Васильевич купил себе трактор. Поступил в педучилище, и снова невезение! Мама купила сыну-студенту, всем на загляденье, новые валенки. Сын натёр мозоль, в рану попала инфекция, и Васе чуть было не отрезали ногу. Только стал идти на поправку, обнаружилось, что у первокурсника вдобавок ещё и скарлатина.
Позже от училища вообще пришлось отказаться. За учёбу надо было платить немалые для семейного бюджета деньги, сперва Вася учился бесплатно благодаря справке из военкомата, что он находится на иждивении старшего брата-фронтовика. В августе 42-го года брат погиб под Сталинградом, военкомат наотрез отказался выдавать какие-либо справки, платить за учёбу стало нечем.
Тогда Вася чуть было не стал артистом. Даже был принят в пермскую студию, да помешали... лапти.
«Я лихо прочитал перед комиссией пушкинского «Петра» и «Песнь о буревестнике» Горького. Изобразил рыбака. И меня приняли! Но на учёбу я не поехал, застыдился. Ни ботинок, ни красивой одежды у меня не было, одни лапоточки да шабур. С лица, говорят, воду не пить. Но тогда я этого не знал», – снова улыбается Климов. Пришлось ему вернуться в Пешнигорт, в колхоз.



 «Придётся писать кабалу лешему»,– однажды заявил дед Егор Васе после безрезультатных поисков пропавшей коровы.
Почти всю войну Вася проработал в колхозе. Зимой – на извозе. Фураж до ферм довезти, продукты и одёжу – до Менделеево, до железнодорожной станции для отправки на фронт. Летом – «министром», так в деревне шутливо называли пастухов. «Меня определили к деду Егору. Это был древний и дряхлый старик, весь заросший бородой и волосами, но удивительно крепкий духом. «Кык пай сылö добротаыс дöнзьöма», – с благодарностью вспоминает его Климов.
 «А чем же мы писать-то будем? Ни ручки, ни бумаги», – удивился Вася. «Бери кочедык (шило для плетения лаптей) и пиши им на бересте буквы справа налево»,– учил мальчишку неграмотный дед Егор.
Прошение составили в трёх экземплярах, две исписанные бересты повесили на сучках деревьев, третью положили на пень. И гостинец дед Егор не забыл: скрутил лешему цигарку табака. Надо бы, конечно, пирог с мухоморами или поганками оставить, так ведь где его возьмёшь, пирог-то?.. И ведь угодил дед Хозяину леса! Не сразу, но через несколько дней нашлась-таки бурёнка! Нашли её обезноженной и изголодавшейся. Чудное дело: она слизала вокруг себя всю траву, сколько смогла достать, сжевала даже веточки! По всему периметру вокруг неё оставалась лишь голая земля. Корову быстро погрузили на телегу и повезли откармливать на ферму.
С той поры старому и малому ещё не раз пришлось писать прошения лешему. Но помогал вэрись (леший) министрам не всегда. Бывало, что и теряли коров. А в военное время – за такую оплошность могли и посадить. Но, слава Богу, обошлось. Дед Егор научил смышлёного мальчишку многим жизненным премудростям: и лапти плести, и леса не бояться, и знать повадки чудов.
«Смотри-ка, парень, не зевай, а то в рот икотка залетит!» – добродушно дед покрикивал порой на своего подпаска. Подросток в испуге сразу закрывал рот рукой. А вдруг и вправду залетит?.. Будешь потом мужским басом материться на всю деревню или того хуже – женским голосом песни печальные голосить. Сраму не оберёшься.
Икоткой в Коми округе называют существо, которое может поселиться внутри любого человека. И тогда человек может говорить не своим голосом, совершать несвойственные ему поступки, реже – прорицать, предсказывать. Пока дед Егор не рассказал об икотке, Вася и не замечал: оказывается, в их Кудымкарском районе чуть ли не каждый второй с икоткой живёт.
«Если б знал, как это важно, ни одной побасенки деда Егора бы не упустил! Всё до словечка бы записал!» – жалеет сейчас Василий Васильевич. Один раз паренёк сам встретился с чудом. Спал в шалаше, проснулся, смотрит: дед Егор лапти плетёт на колодине. И в то же время вдруг услышал вдалеке «Тпру-тпру!», как тот же дед Егор погоняет коров и лошадей. Вася снова посмотрел на колодину, а деда и след пропал!
И вот что самое удивительное. Пройдёт лет пятьдесят-шестьдесят, не одну быличку, не один рассказ после этого услышит и запишет Василий Васильевич про чудов, а сам в них – не поверит. «Людям верю, что они их видели, а сам в то, что есть ва чуддэз (водяные), вöрисьез (лешие), баня чуддэз – не верю. Для меня Бог – это природа. Я – атеист, но что-то языческое от прадедов всё-таки осталось. С баней, с деревьями, с ветром порой разговариваю. Может, старческое?..» – подтрунивает над собой писатель.
Через несколько лет, уже после смерти деда Егора, Василий напишет повесть – «Гавкалöн бедь», пожалуй, своё единственное на сей день автобиографическое произведение – о жизни своей деревни во время войны, о голодном детстве, о «министерских» подвигах. Одним из главных героев своей повести он сделает своего односельчанина Егора Михайловича Зубова – деда Егора, и включит в повесть девять его сказок и преданий. «Эн мыдз, дак кывзы нö, чожажык кадыс кывтас. Вот кывлi ме сэтшöм висьт...», – через года словно снова он слышит вкрадчивый и спокойный голос своего наставника.
И вот уже не один Вася, несколько поколений школьников взахлёб зачитываются Егор дедлöн висьттэзöн (рассказами деда Егора). Дед Егор продолжает жить на страницах книги. Так и кажется, что вот-вот увидишь в Пешнигорте старика, как он, «чукылькодь кока», идёт «сьöкыта да валькыта — мöссэзсянь, тыдалö, велалöма», покусывая травинку, весь пропахший луговыми травами и запахом парного молока.


Полоса невезения продолжалась. Василию страсть как хотелось поработать на конной жатке-самосборке (самая сложная в то время уборочная машина). Но в первый же выезд в поле, когда тридцать девушек проложили серпами проезд во ржи, почтальон вручил повестку – явиться на пункт отправки в воинскую часть.
«А потом восемь лет солдатчины – разве везение? Без меня бабушку и дедушку похоронили. Любимая девушка меня не дождалась. Сплошное невезение», – казалось тогда Василию.
Даже мелочи досаждали: кудымкарские новобранцы приехали в Пермь в лаптях, пока Климов дошёл от Перми-II до Бахаревки, где располагалась часть, пол-лаптя, как на грех, отвалилось. И всё же, верилось, что хоть одна мечта да сбудется: впереди авиаучилище, впереди – небо. Безумно мечталось стать лётчиком. В тридцатых годах в Кудымкаре открыли аэродром. Так мальчишки пешком бегали за несколько километров к лётному полю! И часами ждали, когда из Перми прилетят самолёты. Но и тут удача отвернулась от молодого солдата. «После войны вышел приказ – лётчик должен иметь среднее образование, а у меня всего восемь (на самом деле семь с половиной классов). В общем, лётчика из меня тоже не вышло. Из училища не отчислили, но перевели в автомеханики».
Не артист, не тракторист, не лётчик, словно судьба берегла его для не менее важного, но другого дела.
Не бывает худа без добра. Чёрная, невезучая полоса в жизни будущего писателя закончилась после возвращения домой из армии и... свадьбы.



Так вышло, что большую роль в его жизни сыграли женщины. Бабушка с мамой и жена. «По внешности я – копия отца. Он был спокойный, работящий. Эти качества я тоже от него перенял. По отцовской линии мне перешли плотничьи способности. Свой дом я построил сам. И многим в деревне помог отстроиться. До сих пор люблю плотничье дело.
А вот характер мой из-за ранней смерти отца сформировался под женским воспитанием,– не скрывает Климов.– Да и писателем я стал благодаря своей жене.
Наших невест фронтовики расхватали. Они раньше пришли. А я вернулся из армии в 52-ом. Нашёл такую, которую фронтовики забраковали, они своих ровесниц считали старушками, женились на молодых. Так и получилось, что они женились на наших ровесницах, а мы – на их. Жена меня старше на четыре года», – посмеивается Василий Васильевич, глядя в сторону своей жены, Клавдии Ивановны.
 Познакомился со своей будущей женой Вася, когда возвращался в часть из отпуска, в кузове попутной машины. Стояла зима с уральскими морозами, мела вьюга, машина по бездорожью шла медленно, со скоростью ежа, было так холодно, что молодой солдат, чтобы хоть как-то согреться, вставал и, держась за борт, бежал за машиной. В кузове, возле самой кабины, сидела девушка, плотно закутанная в тулуп. Понравилась она ему сразу: он – белобрысый и синеглазый, она – чернявка. Клавдия Ивановна сохранила все письма, которые Вася ей прислал за несколько лет. Первый сын родился через год после возвращения из армии. Сегодня у Василия Васильевича и Клавдии Ивановны – два сына, четыре внука, пять правнуков.
Клавдия сразу после возвращения жениха из армии настаивала: иди, учись: у неё – высшее образование, у мужа всего восемь классов.
Но «мужик должен кормить семью!» – решил двадцатишестилетний Василий и устроился на ответственную работу – председателем районной плановой комиссии при кудымкарском райисполкоме. Решал важные вопросы – сколько посеять в этом году, к примеру, ржи или пшеницы, сколько тому или иному леспромхозу леса вырубить. Но проработал недолго – полтора года. «Жена отдала меня в школу рабочей молодёжи, потом – в педучилище, из которого я уже вышел с дипломом и почти интеллигентом и ровней своей ладе», – рассказывает Климов.
После учёбы сначала устроился в окружную газету, затем пригласили на радио.
Будучи корреспондентом, объездил с командировками весь округ вдоль и поперёк. Тогда и начал записывать первые сказки, обычаи и предания. Со временем это занятие вошло в привычку. Любимые районы – Кочёвский и Косинский, жителям которых больше всего удалось сохранить традиции и обычаи коми-пермяков. Подготовил к изданию первую книгу «Коми-пермяцкöй народнöй устнöй поэтическöй творчество». Позже она была переведена на русский язык и вышла под названием «Ошпель – медвежье ухо». Тогда же вышли его первые художественные произведения. Через четыре года, в 61-ом, перешёл в издательство, сначала корректором, потом – редактором. До выхода на пенсию, с 1977 по 1987 работал литературным консультантом Пермской писательской организации по округу. И всё это время ездил в экспедиции и собирал-собирал-собирал народную мудрость.



Подъём в семь часов. Печку перво-наперво затопить. Печь торопит: мясо в чугунок, кашу в кастрюльку. С болезнью жены Василий Васильевич взял на себя роль стряпухи. Щи и каша через полтора-два часа готовы. К полудню Василий Васильевич садится за пишущую машинку. Больше и лучше всего пишется где-то перед ужином: часов в пять-шесть. Пишется не каждый день. По дому то одни хлопоты, то другие.
Василий Васильевич – писатель двуязычный, пишет как на коми, так и на русском.
Серьёзные вещи писать начал, конечно, на родном – коми языке. Среди своих переводчиков особо выделяет Виктора Астафьева. Астафьев перевёл по подстрочникам два его рассказа: «Хлеб и кровь» и «Сломанный крест».
«Мои художественные тексты переводили многие, но более близко, точно, колоритно – Виктор Астафьев. Именно он находил хорошие дубликаты, яркие, сочные русские слова». Произведения Климова переведены на многие финно-угорские языки: финны больше интересуются фольклором, венгры просят детскую литературу, эстонцы – стихи.
Приходилось встречаться и с цензурой. Один раз посоветовали убрать эпизод из военного рассказа, где герой – русский солдат – очень жестоко обошёлся с пленными. Он один из взвода остался в живых после ожесточённого боя, и когда увидел шеренгу громко говорящих и смеющихся пленных немцев, не выдержал, схватился за автомат.
В другой раз Климов писал очерк о бывшем бригадире соседней деревни, который в Польше попал в плен и позже сбежал. Посоветовали убрать эпизод с пленением: советский солдат не сдаётся в плен. Когда стал собирать фольклор, органов контроля уже не было. Но и тогда возникали казусы.
Один из рассказчиков, Иван Ярков, поведал неизвестный эпизод о Пере-богатыре. Когда Пера стал умирать, собрал возле себя соплеменников и сказал: «Как помру, у меня пена изо рта пойдёт. Вы возьмите её мизинчиком, съешьте, и к вам прибудет моя сила. Но не жадничайте. Если вы возьмёте больше – у вас будет адская сила, и вы перебьёте друг друга». После критики редакционной коллегии (содержание примерно следующее: фи, какая гадость! Это же не эстетично!) предание пришлось исказить: Пера якобы завещал просто прикоснуться к его телу.



В сороковые годы национальная литература была подсечена на самом взлёте. Все знаковые фигуры оказались репрессированы. Ещё одна крупная чёрная полоса пришла в 90-ые годы, когда в округе книги практически не издавались.
После того, как Коми округ зажил отдельным субъектом федерации, книг на родном языке стало выпускаться не в пример больше. С объединением в Пермский край снова застой: окружная писательская организация прекратила своё существование: семинары и встречи с читателями стали большой редкостью, каждый писатель живёт сам по себе. Климов надеется, что всё опять изменится. По крайней мере, говорит он, писательское движение в последнее время активизировалось: Сыктывкар помогает в проведении семинаров и в продвижении коми-пермяцких писателей в литературное пространство финно-угорских народов, да и Пермь стала проявлять интерес.
Ещё больше Василий Васильевич надеется, что не наступит третья чёрная полоса. По всему краю закрываются ясли и детские садики, малокомплектные школы. Для Коми округа такая политика гибельна. «Надо с пелёнок рассказывать про культуру, прививать любовь к родному языку, в больших по численности школах и садах, где есть русскоязычные дети, коми язык почему-то уже не изучается. А без молодой «прививки» культура наша глохнет», – обеспокоен он.
И сам торопится жить. Жить для него – это писать. Писать не из-за денег. Какие тут деньги... Если будешь жить на одни писательские доходы – протянешь ноги. Гонорары – мизерны. И расценки практически одинаковы – что для начинающих писателей, что для «легенды коми-пермяцкой литературы». Выбивать гонорары для себя Василий Васильевич так и не научился, и уже, наверное, не научится. Если писать по молодости, где тщеславие вынуждало, где слава манила, сейчас движет мысль – успеть бы.



«Очень часто я вижу цветные сны, – говорит Василий Васильевич.– Чаще всего снится, как я летаю. Разбегаюсь с горы и бросаюсь к Иньве, перелетаю через реку и назад – домой». (Хоть и во сне, но, получается, что всё же сбылась его мечта о полётах!)
Нынче, когда летал, Василий Васильевич заметил в лесу подснежники, такие хрупкие, такие нежные, с синевато-голубоватым переливом, казалось, что они тихо звенят от морозной весенней свежести. Проснулся с улыбкой на губах. Поворчал на себя, наяву – сам подснежник бы увидеть, не то что переливы, пение птиц бы расслышать – ни слуха, ни зрения, «износился» как старый пестерь. Далеко летать не тянет. Как только взметнётся за Парму – крылья становятся тяжёлыми. Тянет обратно к себе земля-матушка. А ему дальше и не надо. Он нашёл себя здесь – на родной земле.
«Несколько раз во сне видел горные массивы, рудники. И мы, почему-то с пермским писателем и моим покойным другом Николаем Домовитовым ищем драгоценности. И находим. Я просыпаюсь, а у меня перед глазами всё ещё стоит невероятно светлый и лучезарный блеск бриллиантов».
Сон, вероятно, вещий: свой клад Василий Васильевич уже нашёл. Искрится и играет в его стихах, рассказах, повестях, романах сочный коми язык. Лучезарной россыпью в ожерелье коми-пермяцкой литературы сверкают записанные им и переданные для других поколений легенды и предания.
 «Только сейчас я начинаю понимать, что я – везунчик, – говорит Василий Климов. – Мне повезло с женитьбой. Мне повезло с работой. Я нашёл свою цель в жизни. Мне везло на хороших людей. Ме – шуда морт, я – счастливый человек!»