Коми язык1 вне всякого сомнения находится в близком родстве с удмуртским, и это родство может быть объяснено только как результат происхождения их обоих от некогда существовавшего относительно единого праязыка, на котором должна была говорить определённая и достаточно единая историческая общность людей, пермский пранарод2. Поэтому начало истории собственно народа коми связано с распадом прапермской общности. Относительно времени этого распада существуют различные точки зрения (критический обзор, с оценками которого я в целом солидарен, и за которые частично разделяю с автором ответственность см. в [Белых 2009: 26 pass.]), однако, если исключить заведомо экстремальные3, они так или иначе связывают распад прапермского единства с волжско-булгарским временем (IX-XIV вв.) – важнейшей, можно сказать, переломной эпохой в этнической истории Волго-Уральского региона. С этим согласуются и результаты глоттохронологических подсчётов (конец X – начало XII вв. [Белых 2009: 54]).
Вместе с тем, следует иметь в виду, что невозможно требовать «точной датировки» распада праязыка даже в пределах нескольких веков: в определённом смысле каждый язык всегда находится в состоянии распада, в любом живом языке действуют центробежные силы, в обычном состоянии его уравновешиваемые центростремительными4. Равновесие это нарушается не вследствие собственно языкового развития, а вследствие исторических обстоятельств, приводящих к разрыву социальных, культурных и языковых связей между отдельными частями единого языкового массива и / или к установлению таких связей между отдельными частями этого массива и внешними языковыми организмами. В конечном итоге сам факт языкового распада (а следовательно – и его датировка) определяется не собственно внутриязыковыми процессами, а социальными обстоятельствами, историческими причинами, которые приводят к тому, что в сознании людей, причисляющих себя к той или иной общности, закрепляется представление об обособленности, самостоятельности этой общности и её особом имени и, соответственно – о самостоятельности её языка, который также получает особое имя. Такими обстоятельствами могли быть миграции, приводившие к прекращению ареально-генетических контактов, вмешательство иноязычных групп (субстратные, адстратные или суперстратные влияния, приход иноязычного населения и образование территориального «клина» между диалектами праязыка и под.), образование социально-экономических, политических и конфессиональных объединений с определёнными границами. Ясно, что, как и всякие социальные процессы, эти должны быть достаточно протяжёнными во времени, а результаты их могут стать очевидными только по прошествии жизни нескольких, часто – многих поколений. Непосредственный распад праязыкового единства часто имеет продолжение в длительном периоде, в течение которого сохраняются межъязыковые связи между дочерними языками, обеспечиваемые существованием между ними цепи переходных диалектов, через которые инновации одного языка могли проникать в другой. Это состояние применительно к истории пермских языков предложено называть общепермским диалектным континуумом [Белых 2009: 77 pass.], и окончательный разрыв коми-удмуртских связей внутри него датировать эпохой христианизации коми (конец XIV – начало XV вв.) [Белых 2009: 102-119].
В нашем случае принципиальное значение имеет безусловная связь даты прапермского распада с булгарской эпохой. Таким образом, говоря о пермском пранароде и прародине в конце эпохи прапермского единства, следует иметь в виду период появления в Среднем Поволжье булгар и начало сложения Волжской Булгарии, которые датируются VIII-IX вв.
Инструментарий языкознания позволяет довольно надёжно локализовать район обитания носителей праязыка. Для этого используются три взаимонезависимых метода: лингвистическая палеонтология (определение места обитания носителей праязыка по набору названий растений, животных, климатических и ландшафтных особенностей, отражённых в праязыковой лексике и позволяющих при наложении на палеогеографическую карту соответствующего времени очертить праязыковой экологический ареал – район совместного распространения всех данных природных явлений, который так или иначе должен соотноситься с реальным районом обитания носителей праязыка), данные о внешних (контактных) связях интересующего нас праязыка с языками, относительно локализации которых имеются более или менее надёжные соображения и, наконец, данные субстратной топонимики, указывающие на древние ареалы обитания носителей тех или иных языков, оставивших определённые пласты географических названий.
Анализ пермской праязыковой лексики позволяет с максимальной уверенностью утверждать, что пермский пранарод обитал в лесной умеренной (таёжной и подтаёжной) зоне Восточной Европы, в крае, для которого были характерны развитая речная сеть с наличием крупных рек, покрытые лесом холмы и возвышенности, но не горы, и природа которого позволяла практиковать достаточно интенсивное земледелие (с набором основных культур, характерных для умеренно-холодного климата: рожь, ячмень, овёс, пшеница, полба) и придомное скотоводство в сочетании с охотой, рыболовством и собирательством (см. подробнее [Белых 2009: 56 pass.]). Для уточнения локализации прапермского экологического ареала в пределах северной части Восточной Европы решающее значение имеют прапермские названия двух деревьев: ‘дуба’ (коми тупу, удм. тыпы < ППерм *t8pu) и ‘кедра’ (коми суспу, к.-перм. сыспу, удм. сусыпу ‘можжевельник’ < ППерм *susг(-pu) – переход значения в удмуртском объясняется отсутствием кедра в естественном виде в Удмуртии, реконструкция значения ‘кедр’ в прапермском несомненна в силу хороших параллелей в других уральских языках). Ареалы распространения этих двух деревьев пересекались в конце I тыс. н. э. (и пересекаются и сейчас) только в одном весьма узком районе: в Среднем (Пермско-Сарапульском) Прикамье (см. карту 1). Вероятно, район обитания носителей пермского праязыка должен был быть так или иначе близок к этим территориям.
Данные внешних связей позднего пермского праязыка не позволяют размещать ареал обитания его носителей далеко на севере и северо-западе, поскольку контакты с прибалтийско-финскими или близкими им языками, носители которых к концу I тыс. н. э. уже могли достаточно далеко продвинуться на северо-восток Восточной Европы, имели место самое раннее только на финальном этапе существования коми-удмуртского диалектного континуума, поскольку в удмуртский язык попало не более двух-трёх слов прибалтийско-финского происхождения, одно (и единственное надёжное) из которых представляет собой этноним: удм. pуч ~ коми роч ‘русский’ <– приб.-ф. *rфtsi ‘шведы, Швеция’, который, конечно, мог быть заимствован и после разрыва всяческих праязыковых связей. Никаких оснований говорить о контактах пермского праязыка с саамскими или самодийскими языками нет вообще. Равным образом нет оснований говорить о древних связях прапермского на западе, в Поволжье – с марийским или мордовскими языками. Немногочисленные грамматические и фонетические изоглоссы, объединяющие марийский с пермскими могут иметь то же происхождение, что и слой заимствованной пермской (или, скорее, древнеудмуртской) лексики в марийском [Bereczki 1992: 97-129] – восходить к языку пермского (древнеудмуртского) населения, ассимилированного предками марийцев в ходе их продвижения с запада в Вятско-Ветлужское междуречье [Казанцев 1985: 52-55, 101-102], имевшего место не ранее булгарского времени.
С другой стороны, внешние связи прапермского, в том числе и на самом позднем этапе его развития (в эпоху, когда, например, уже завершился общепермский процесс деназализации, перехода типа *-NT- > -D(-)), явно тянут его на юг, в области Нижнего Прикамья и пограничья леса и степи: в праязыке имеются заимствования из среднеиранского языка, весьма близкого древнеосетинскому (самые показательные: коми емдон ~ удм. андан <– иран.: осет. щndon ‘сталь’; коми гундыр ‘змей, дракон’ ~ удм. гондыр ‘медведь’ <– иран.: осет. (kщf)qwyndar ‘дракон’), которые едва ли можно датировать ранее, чем второй половиной I тыс. н. э. [Напольских 2008; Napolskich 2010]. Примерно тем же временем (V-VII вв.) следует датировать ряд заимствований из языка балто-славянского типа, носителями которого были по всей вероятности создатели именьковской археологической культуры в Среднем Поволжье [Напольских 2006].
Вместе с тем, следует иметь в виду, что невозможно требовать «точной датировки» распада праязыка даже в пределах нескольких веков: в определённом смысле каждый язык всегда находится в состоянии распада, в любом живом языке действуют центробежные силы, в обычном состоянии его уравновешиваемые центростремительными4. Равновесие это нарушается не вследствие собственно языкового развития, а вследствие исторических обстоятельств, приводящих к разрыву социальных, культурных и языковых связей между отдельными частями единого языкового массива и / или к установлению таких связей между отдельными частями этого массива и внешними языковыми организмами. В конечном итоге сам факт языкового распада (а следовательно – и его датировка) определяется не собственно внутриязыковыми процессами, а социальными обстоятельствами, историческими причинами, которые приводят к тому, что в сознании людей, причисляющих себя к той или иной общности, закрепляется представление об обособленности, самостоятельности этой общности и её особом имени и, соответственно – о самостоятельности её языка, который также получает особое имя. Такими обстоятельствами могли быть миграции, приводившие к прекращению ареально-генетических контактов, вмешательство иноязычных групп (субстратные, адстратные или суперстратные влияния, приход иноязычного населения и образование территориального «клина» между диалектами праязыка и под.), образование социально-экономических, политических и конфессиональных объединений с определёнными границами. Ясно, что, как и всякие социальные процессы, эти должны быть достаточно протяжёнными во времени, а результаты их могут стать очевидными только по прошествии жизни нескольких, часто – многих поколений. Непосредственный распад праязыкового единства часто имеет продолжение в длительном периоде, в течение которого сохраняются межъязыковые связи между дочерними языками, обеспечиваемые существованием между ними цепи переходных диалектов, через которые инновации одного языка могли проникать в другой. Это состояние применительно к истории пермских языков предложено называть общепермским диалектным континуумом [Белых 2009: 77 pass.], и окончательный разрыв коми-удмуртских связей внутри него датировать эпохой христианизации коми (конец XIV – начало XV вв.) [Белых 2009: 102-119].
В нашем случае принципиальное значение имеет безусловная связь даты прапермского распада с булгарской эпохой. Таким образом, говоря о пермском пранароде и прародине в конце эпохи прапермского единства, следует иметь в виду период появления в Среднем Поволжье булгар и начало сложения Волжской Булгарии, которые датируются VIII-IX вв.
Инструментарий языкознания позволяет довольно надёжно локализовать район обитания носителей праязыка. Для этого используются три взаимонезависимых метода: лингвистическая палеонтология (определение места обитания носителей праязыка по набору названий растений, животных, климатических и ландшафтных особенностей, отражённых в праязыковой лексике и позволяющих при наложении на палеогеографическую карту соответствующего времени очертить праязыковой экологический ареал – район совместного распространения всех данных природных явлений, который так или иначе должен соотноситься с реальным районом обитания носителей праязыка), данные о внешних (контактных) связях интересующего нас праязыка с языками, относительно локализации которых имеются более или менее надёжные соображения и, наконец, данные субстратной топонимики, указывающие на древние ареалы обитания носителей тех или иных языков, оставивших определённые пласты географических названий.
Анализ пермской праязыковой лексики позволяет с максимальной уверенностью утверждать, что пермский пранарод обитал в лесной умеренной (таёжной и подтаёжной) зоне Восточной Европы, в крае, для которого были характерны развитая речная сеть с наличием крупных рек, покрытые лесом холмы и возвышенности, но не горы, и природа которого позволяла практиковать достаточно интенсивное земледелие (с набором основных культур, характерных для умеренно-холодного климата: рожь, ячмень, овёс, пшеница, полба) и придомное скотоводство в сочетании с охотой, рыболовством и собирательством (см. подробнее [Белых 2009: 56 pass.]). Для уточнения локализации прапермского экологического ареала в пределах северной части Восточной Европы решающее значение имеют прапермские названия двух деревьев: ‘дуба’ (коми тупу, удм. тыпы < ППерм *t8pu) и ‘кедра’ (коми суспу, к.-перм. сыспу, удм. сусыпу ‘можжевельник’ < ППерм *susг(-pu) – переход значения в удмуртском объясняется отсутствием кедра в естественном виде в Удмуртии, реконструкция значения ‘кедр’ в прапермском несомненна в силу хороших параллелей в других уральских языках). Ареалы распространения этих двух деревьев пересекались в конце I тыс. н. э. (и пересекаются и сейчас) только в одном весьма узком районе: в Среднем (Пермско-Сарапульском) Прикамье (см. карту 1). Вероятно, район обитания носителей пермского праязыка должен был быть так или иначе близок к этим территориям.
Данные внешних связей позднего пермского праязыка не позволяют размещать ареал обитания его носителей далеко на севере и северо-западе, поскольку контакты с прибалтийско-финскими или близкими им языками, носители которых к концу I тыс. н. э. уже могли достаточно далеко продвинуться на северо-восток Восточной Европы, имели место самое раннее только на финальном этапе существования коми-удмуртского диалектного континуума, поскольку в удмуртский язык попало не более двух-трёх слов прибалтийско-финского происхождения, одно (и единственное надёжное) из которых представляет собой этноним: удм. pуч ~ коми роч ‘русский’ <– приб.-ф. *rфtsi ‘шведы, Швеция’, который, конечно, мог быть заимствован и после разрыва всяческих праязыковых связей. Никаких оснований говорить о контактах пермского праязыка с саамскими или самодийскими языками нет вообще. Равным образом нет оснований говорить о древних связях прапермского на западе, в Поволжье – с марийским или мордовскими языками. Немногочисленные грамматические и фонетические изоглоссы, объединяющие марийский с пермскими могут иметь то же происхождение, что и слой заимствованной пермской (или, скорее, древнеудмуртской) лексики в марийском [Bereczki 1992: 97-129] – восходить к языку пермского (древнеудмуртского) населения, ассимилированного предками марийцев в ходе их продвижения с запада в Вятско-Ветлужское междуречье [Казанцев 1985: 52-55, 101-102], имевшего место не ранее булгарского времени.
С другой стороны, внешние связи прапермского, в том числе и на самом позднем этапе его развития (в эпоху, когда, например, уже завершился общепермский процесс деназализации, перехода типа *-NT- > -D(-)), явно тянут его на юг, в области Нижнего Прикамья и пограничья леса и степи: в праязыке имеются заимствования из среднеиранского языка, весьма близкого древнеосетинскому (самые показательные: коми емдон ~ удм. андан <– иран.: осет. щndon ‘сталь’; коми гундыр ‘змей, дракон’ ~ удм. гондыр ‘медведь’ <– иран.: осет. (kщf)qwyndar ‘дракон’), которые едва ли можно датировать ранее, чем второй половиной I тыс. н. э. [Напольских 2008; Napolskich 2010]. Примерно тем же временем (V-VII вв.) следует датировать ряд заимствований из языка балто-славянского типа, носителями которого были по всей вероятности создатели именьковской археологической культуры в Среднем Поволжье [Напольских 2006].
Пермская прародина (карта 1)
Данные о контактах прапермского времени с угорскими языками позволяют говорить о необходимости локализовать пермскую прародину не слишком далеко от исконных районов расселения манси (таёжные области Северного и Среднего Урала от Пелыма на севере почти до Миасса на юге с выходом в восточные области Среднего Прикамья на западе [Гуя 1963]), поскольку с мансийским языком пермские имеют немногочисленные, но интересные общие инновации, например, в металлургической терминологии [Napolskich 2010]. Особенно же важное значение имеют несомненные следы, возможно, кратковременных, но весьма интенсивных контактов прапермского с древневенгерским [Напольских 2008а: 22-24] 5, которые с наибольшей вероятностью должны быть локализованы в непосредственной близости от территории современной Башкирии и Нижнего Прикамья – районов, через которые предки венгров прошли на своём пути из Сибири на новую родину в раннем средневековье [Иванов 1999].
Такая картина внешних связей пермского праязыка во второй половине I тыс. н. э. наилучшим образом согласуется с гипотезой о пермской прародине в Среднем (Пермско-Сарапульском) Прикамье.
Топонимика рассматриваемого региона исследована недостаточно, но одно принципиальное наблюдение сделать можно. Дело в том, что слово ‘река’ (и, соответственно, топоформант в гидронимии) в большинстве коми диалектов звучит как ю, а в удмуртском языке повсеместно – шур6. При этом по крайней мере в удмуртском языке для названия рек окказионально сохраняется и употребление слова ву ‘вода’ (напр., Кам ву ‘Кама’, букв. ‘камская вода’, а в рано отделившемся от удмуртского «материка» красноуфимском диалекте ‘река’ и вовсе обозначается словом B7I7r букв. ‘край / берег воды’). По всей вероятности, использование в ряде коми-пермяцких диалектов (и в старом коми-пермяцком литературном языке) слова ва ‘вода’ в значении также ‘река’ представляет собой архаизм – о возможных причинах этого явления см. ниже.
Между тем, район левобережья средней Камы от Колвы на севере до Тулвы на юге практически покрыт субстратной гидронимией на ва, причём большинство названий не оставляет сомнения в пермском происхождении не только данного гидроформанта (ППерм *va ‘вода, река’), но и топооснов (см. карту 1). Предполагать столь широкое былое расселение здесь носителей коми-пермяцких диалектов, в которых слово ва обозначает ‘река’ едва ли возможно. Главным аргументом против этого служит ещё и то обстоятельство, что гидронимы на ва присутствуют и на коми-зырянской территории и при этом являются по отношению к собственно коми-зырянской гидронимии субстратными (такие старые гидронимы часто употребляются с добавлением современного ю ‘река’, как, например, в Эжва ю кузя…). Поэтому я склонен полагать, что субстратная гидронимия на ва в Среднем Прикамье происходит от языка древнего пермского населения, по всей вероятности – говорившего ещё на диалектах пермского праязыка7. Появление названий на ва на коми-зырянских землях, где они обозначают уже по преимуществу крупные реки (Эжва, Изьва и под.), что само по себе свидетельствует об их если не субстратном, то хотя бы весьма старом происхождении, можно объяснять имевшими место миграциями этого прапермского населения из Прикамья и переносом прикамской гидронимической модели в бассейн Вычегды и Печоры, а также тем, что полная замена старого ва на ю в значении ‘река’ имела место в коми языке уже после переселения пермских предков коми-зырян на север. Никакого другого топонимического ареала, который бы с той же степенью надёжности можно было связывать с общепермской эпохой на карте Восточной Европы пока не обнаружено.
Примечательно наличие в интересующем нас регионе ещё одного весьма чётко очерченного в географическом отношении субстратного гидронимического ареала – речных названий на юг, плотной сетью покрывающих северо-запад Кировской области и прилегающие районы Костромской, Вологодской областей и Республики Коми (бассейн собственно реки Юг и сопредельные территории). Данные названия должны были быть усвоены русским населением от местных жителей, говоривших на весьма своеобразном языке. Он очевидно был достаточно близок к пермским 8, но обладал особенностью, которая к моменту прихода русских (для данного региона следует полагать XII–XIII вв.) уже едва ли могла присутствовать в предковых диалектах коми и удмуртского языков: сохранение старого * g / ? * U на конце корня, как в слове юг (~ коми ю) < ПФУ *joke ‘река’9. Поэтому наиболее вероятной представляется аттестация языка гидронимов на юг как парапермского – то есть также входившего в пермскую (прапермскую) общность, но не оставившего прямых языков-потомков, унаследовавших его особенности. Следовательно, ареал гидронимии на юг не должен рассматриваться как часть собственно пермской прародины в узком смысле слова, ареал формирования докоми и доудмуртских прапермских диалектов должен был находиться не здесь.
Все изложенные соображения позволяют достаточно однозначно помещать район обитания носителей пермского праязыка перед его распадом в начале булгарского времени (VIII-X вв.) в районе Среднего Прикамья примерно от Сарапула до Перми. Археологическим аналогом этой общности следует считать прикамские культуры, оставленные постгляденовским населением: ломоватовскую, неволинскую и чепецкую.
Появление на Средней Волге и Нижней Каме булгар и сложение первого в регионе государства естественно сказалось на судьбах этого прапермского населения. Булгары захватили по преимуществу районы, где до их прихода проживало именьковское население, которое, по-видимому, не сумев оказать пришельцам сопротивления, но и не желая подчиняться им, ушло на запад [Седов 1994: 59-61]. Следствием этого было, по всей вероятности, наличие свободных удобных для земледелия угодий на территории Нижнего Прикамья и определённая нужда в земледельческом населении, способном их освоить. В качестве такого населения булгары вполне могли рассматривать обитавших в Среднем Прикамье пермян. С другой стороны, относительная стабильность и защищённость государственной силой, выгоды торговли, культурного обмена не могли не представлять интереса для прикамских земледельцев-пермян.
В этих условиях пермской племенной верхушке предстояло в IX–X вв. решить впервые возникшую перед ней политическую задачу: выработать и провести в жизнь стратегию взаимоотношений с возникшим в регионе государственным образованием, Волжской Булгарией. Появление в Среднем Поволжье первого государства с определяемой им стабильной военно-политической обстановкой, интенсивным развитием экономических связей и вместе с тем – с неизбежной прямой и косвенной эксплуатацией местного населения – имело для местной элиты и плюсы и минусы и могло сформировать два направления её поведения. С одной стороны должно было иметь место стремление сохранить независимость, то есть – власть этой самой элиты над соплеменниками10, а для этого в условиях очевидного военно-политического превосходства булгар уйти от державного соседства. С другой стороны, представители местных племенных верхов могли попытаться интегрироваться в экономическую и в политическую систему государства и, опираясь на неё, закрепить своё господство над соплеменниками, придать ему регулярный характер.
Следствием второго выбора и стало наблюдаемое археологами в IX–X вв. движение населения из Верхнего и Среднее Прикамья на территорию Волжской Булгарии [Хлебникова 1984: 223-225; Иванов 1998: 107–109]. По всей вероятности, с формировавшимися таким образом в IX–X вв. пермскими группами на нижней Каме и её притоках и следует связывать начало сложения удмуртов и бесермян.
Примерно в это же время, другая часть среднекамского пермского населения выбирает противоположную стратегию «ухода», и переселяется на нижнюю и среднюю Вычегду и её притоки, где складывается вымская культура X–XIV вв., соотносимая обычно с летописной Пермью Вычегодской, предками коми-зырян [Савельева 1985: 13-19]. Отмечаемая археологами преемственность вымской культуры с предшествовавшей ей на той же территории ванвиздинской не может служить аргументом в решении вопросов этнической истории: такую преемственность можно при желании доказать чуть ли не для любых двух сменяющих друг друга культур. В данном случае принципиальное значение имеет заметно более высокая доля земледелия и скотоводства в укладе носителей вымской культуры в отличие от ванвиздинцев, которую никак не возможно объяснить простой эволюцией хозяйства местного населения: именно в это время (X-XI вв.) начинается развитие международной пушной торговли как на южном (Волжская Булгария), так и на западном (Новгород) направлении, и в хозяйстве местного населения следовало бы ожидать, напротив, охотничьей специализации. Объяснить такую картину можно только, если принять гипотезу о приходе на Вычегду более южного населения – носителей иного экономического уклада (вымская культура возникает именно на нижней и средней Вычегде, в районах наиболее близких Верхнему Прикамью). В создателях ванвиздинской культуры можно предполагать население, говорившее на диалектах пермского праязыка, не оставивших прямых потомков (парапермских), а равным образом – и население, говорившее на других языках, как известной (прежде всего – прибалтйско-финско-саамского круга), так и неизвестной принадлежности.
Именно с развитием пушной торговли и связанной с этим активностью Новгорода и Булгара на северо-востоке Европы связано, возможно, то обстоятельство, что ушедшие на Вычегду пермяне постепенно утеряли связи со своими бывшими соплеменниками, переселившимися на нижнюю Каму: для пермского населения, переместившегося на Вычегду всё большее значение начинают иметь всё нарастающие контакты с Новгородом и Русью, в которые к XIV в. вовлекается и население Верхнего Прикамья. Для предков же удмуртов на нижней Каме определяющими были интенсивнейшие связи с булгарами. Эти различия в политической и культурной ориентации имели результатом распределение булгарских заимствований в пермских языках: в коми-зырянских диалектах насчитывается около 20 булгаризмов, и ещё примерно 9 – в коми-пермяцких [Rédei, Róna-Tas 1972; 1975], в удмуртском же языке имеется не менее двух сотен булгаризмов [Wichmann 1903].
В связи с предполагаемым переселением предков коми с Камы на Вычегду в начале булгарского времени небезынтересно вернуться к старой проблеме происхождения самоназвания коми народа. В настоящее время наиболее признанной является, видимо, этимология В. И. Лыткина: “наиболее правильным нужно считать сопоставление к. komi с удм. kum: v2X2 kum ‘родня, родственник’ (собственно ‘человек одного рода, одного корня’, v2X2 ‘корень, род’) <…> Общеперм. *kоm ‘человек’ > ‘человек своей национальности’ <…> Народы часто называют себя ‘человек, люди’ ” [КЭСК: 133]. Фонетически и семантически эта версия выглядит вполне безупречно. Остаётся неясными два обстоятельства: чем объясняется не очень ясная суффиксация, и почему данное архаичное самоназвание возникло у народа, который к моменту возникновения этого самоназвания давно вышел из первобытности, для которой характерны эндоэтнонимы такого типа11.
Поэтому интересна старая гипотеза Т. Уотилы, согласно которой: “komi <…> изначально означало ‘камский’ (значение kom в kommu скорее всего было ‘Кама’). Это объяснение более вероятно, нежели то, по которому komi является диминутивом от слова ‘человек’ ” [Uotila 1938: 102]. Здесь имеется в виду коми kom-mu ‘район Соликамска и Чердыни’, kom-musa ‘житель этого района’ [Wiedemann 1964: 110] (в этом же издании Д. Фокош-Фукс приводит дополнения Ф. Видеманна, опубликованные им в 1886 г. в Bulletin de l’Académie Impériale des Sciences de St.-Pétersbourg. Bd. 31:3, среди которых находим kom ‘река Кама’ [Wiedemann 1964: 13]), (Выч.) ‘район проживания пермяков, быв. Пермская губерния’, kom-musa (Выч.) ‘пермяк’ [Fokos-Fuchs 1959: 473], (ВВыч., НВыч., Печ.) ‘Прикамье’ [ССКЗД: 163]. В этом случае коми kom в Комму (и, следуя гипотезе Т. Уотилы, в коми) следовало бы связывать с удм. kam ‘большая река (Кама или Вятка)’ ~ манс. (НЛозьва) kиm название реки в бассейне Вагиля ~ хант. (Конда) kмm название реки, притока Конды ~ ф. kymi ‘большая река, поток’, также название реки [DEWOS: 633; SSA I: 463]. Трудностью данной этимологии является нетривиальное соответствие коми o ~ удм. a, которое, впрочем, может быть объяснено, во-первых, вторичным огублением перед m, и, во вторых, контаминацией с ППерм *kоm ‘человек, мужчина; (?) родич’. Если перед нами оттопонимическое образование, то вполне понятной становится и суффиксация.
Данная этимология, возможно, может быть пояснена на материале обско-угорских языков: начавшееся, вероятно, в булгарское же время вследствие тех же социально-политических и экономических причин (давление Новгорода и Булгара, развитие пушной торговли) мощное влияние пермян (прежде всего – предков коми) на обских угров привело к наличию в обско-угорских языках значительного пласта заимствованной пермской лексики, в которой часто сохраняются достаточно своеобразные и архаичные пермские данные. В данном случае речь идёт о хант. (Тромъёган, Конда) kмm, (Казым) kami, (Иртыш, по Патканову) kяm, (сев., по Папаи) kйmi ~ манс. (сев.) kami (< *kмm) – эпитет, употребляющийся при слове ‘металл’ в фольклорных текстах для обозначения особого, сказочного серебра, параллельный хант. *Tapкr ~ манс. *Sopкr (< *Capкr): манс. (С) Sopкr-vo{, kami-vo{ ‘сёпыр-металл, ками-металл’, Sopкr-лln, kami-лln ‘сёпыр-серебро, ками-серебро’ и под.12 [DEWOS: 632-633, 1528-1530; Munkácsi, Kálmán 1986: 189, 600]. Значение слов *Capкr и *kмm в этих конструкциях неясны. Помимо металлов эти эпитеты могли применяться к местностям, княгине и даже веслу [DEWOS: 633]. Слово *Capкr употреблялось северными хантами для обозначения территории между нижней Обью и Уралом, нарымскими – для обозначения своей собственной группы; SЯpкr-kмЪnмs букв. ‘сяпыр-князь’ называли нижнеобские ханты обдорских князцов Тайшиных и т. д., поэтому прав, видимо, В. Штайниц, который полагал, что первоначально это были имена собственные [DEWOS: 1529]. Для понимания исконного значения этих слов стоит ещё обратить внимание на тексты медвежьей церемонии: в одном из них, записанном В. Паткановым на Иртыше ханты-охотники говорят о себе убитому медведю: Tapar-nй\ pogot 6seu, kяm-nй\ tяjem pogot 6seu ‘мы – сыновья тяпар-женщины, мы – сыновья кам-женщины’; в другом, записанном Й. Папаи у северных хантов от лица медведя говорится SЯpкr-na@ a\Uemna, kem!-na@ a\Uemna ‘(я был выращен) моей матерью сяпыр-женщиной, моей матерью кеми-женщиной’ [DEWOS: 632] (имеется в виду, естественно, не медведица, а хантыйские женщины, кормившие медведя, пока он содержался в неволе). Наиболее адекватно в этом контексте выглядели бы названия иноплеменников, именем которых прикрываются убивающие медведя участники праздника. Таким образом, перед нами скорее всего какие-то старые этниконы, и наиболее очевидными их прототипами кажутся Сибирь (Сибирское ханство) 13 и Кама (Прикамье). В названиях металлов эти эпитеты отражают по всей вероятности два основных источника поступления изделий из драгоценных металлов к обским уграм. При этом важно, что Кама, как и Сибирь была в глазах обских угров чужой территорией с иноплеменным населением. Обско-угорское (хант. – ?) *kмm по всей вероятности обозначало ту же страну, которая называлась у коми Комму, и фонетический облик хантыйского слова сопоставим с удм. Кам ‘большая река, Кама’ и подтверждает, таким образом исконность именно такой формы (с позднейшим развитием *a > o в коми).
Таким образом, возникновение самоназвания коми можно связывать с миграцией пермского населения из Прикамья на Вычегду в начале булгарского времени. Вероятно, именно здесь на севере в X–XI вв. начинается формирование особенностей коми языка и особого этнического самосознания.
В то же время часть пермского населения Среднего и Верхнего Прикамья должна была остаться на прежних местах своего обитания, где, в бассейне Чепцы и на верхней Каме в IX–X вв. складывается целая сеть укреплённых поселений (памятники типа Анюшкара и Рождественского городища на верхней Каме, Иднакара и Дондыкара на Чепце – поломско-чепецкая и родановская культуры в археологической терминологии), на большинстве которых археологически прослежено присутствие булгарского населения. Судя по характеру укреплений, по относительно небольшой площади этих поселений, по отсутствию на них следов каких-либо политарных органов, резиденций правителей, храмов и т. п., эти городища представляли собой по сути дела возникшие на территории местных племенных центров городки-фактории, управляемые, возможно, местной знатью с опорой на присутствующую там группу булгар. Основным предназначением этих факторий был скорее всего сбор пушнины, её складирование и подготовка к отправке в Булгарию. Естественно, на этих факториях жили и обслуживающие нужды их обитателей и окружающего населения ремесленники, развивались ремесло и торговля. Пермское население этих районов, с одной стороны, могло выполнять роль передаточного звена между предками удмуртов в Нижнем Прикамье и предками коми на Вычегде, благодаря чему обеспечивалось существование пермского диалектного континуума. С другой стороны, развитие культуры и языка этого населения скорее всего происходило обособленно от вычегодского и нижнекамского центров пермской этнической истории, у него могли сохраняться архаические особенности языка и культуры, а равно могло иметь место и особое развитие. Думается, не имеет смысла пытаться аттестовать эти диалекты как предковые специально для (северно)удмуртского или коми(-пермяцкого) языков, как это нередко делается в археологической литературе: во-первых, для названного периода едва ли возможно провести такую границу в принципе (окончательный распад прапермского единства следует датировать XIII–XIV вв.). Во-вторых, такой дихотомии просто не существует: в финальный период существования прапермской общности могли и должны были существовать многочисленные диалекты, кристаллизация которых в удмуртский и коми языки происходила в ходе не дивергентных, а интеграционных социальных процессов в нижнекамском и вычегодском центрах (аналогичным образом, например, абсурдно было бы называть язык северян русским или украинским, или язык кривичей – русским или белорусским). Тем не менее, именно особенностями языка этих групп можно объяснять своеобразные и часто весьма архаичные черты южных коми-пермяцких и коми-язьвинского диалектов.
Влияние булгар здесь было, видимо, не столь сильным, как на предков удмуртов (однако сильнее, чем на Вычегде, вследствие чего количество булгаризмов в коми-пермяцких диалектах всё же значительно выше, чем в коми-зырянских). Базовая связь верхнекамско-чепецких городищ с Волжской Булгарией очевидна уже судя по самому времени их существования: их рост начинается в IX–X вв. одновременно со сложением булгарского государства, упадок наступает в XIII в. в период монгольского нашествия и первого разгрома Булгарии, а к концу XIV в. практически все эти городища окончательно прекращают своё функционирование – одновременно с гибелью Волжской Булгарии как самостоятельного политического и экономического образования и исчезновением вместе с ней экономической, социально-политической и военной базы этих центров. Исключение представляют только городища Пермского Прикамья, района Чердыни, которые доживают до появления здесь русского населения и становятся центрами Перми Великой.
По всей вероятности, в XIII–XIV вв. в Пермском Прикамье происходит очередная смена культурных и политических ориентиров: конец Булгарии совпадает с активизацией и продвижением в этот регион Руси. Освобождение от булгарского присутствия должно было привести к возвращению части вычегодского населения в Прикамье, что, по-видимому, и имело место в этот период. Вернувшись на свою историческую родину, вычегодские пермяне выступили в Прикамье как носители новой культурной и политической доминанты, союзники русских, а с конца XIV в. – и как христиане. Это должно было привести к ассимиляции ими местного пермского населения, что, вероятно, выразилось в распространении здесь принесённого с севера самоназвания коми, а также – в перенесении на эти территории старого русского этнотопонима Пер(ь)мь. Переселенцы с севера принесли и особенности собственно коми языка, которые, вероятно, также были усвоены местным прикамским населением в большинстве районов, за исключением крайнего юга и востока, где сохранялись коми-пермяцкие и коми-язьвинский диалекты, отличающиеся определённым архаизмом.
Вероятно, сохранением культурной среды (городищ) булгарского времени и наиболее активным освоением пришедшими с Вычегды коми именно северной части Прикамья объясняется привязка коми названия Комму именно к району Чердыни: этим словом называлась не только старая родина пермян, но и относительно консолидированный (с остатками традиции булгарских городков) и не совсем ещё подвластный русским центр в XIV-XV вв., а также – район, где принесённое с севера самоназвание коми утвердилось ранее всего.
Примечательно наличие в интересующем нас регионе ещё одного весьма чётко очерченного в географическом отношении субстратного гидронимического ареала – речных названий на юг, плотной сетью покрывающих северо-запад Кировской области и прилегающие районы Костромской, Вологодской областей и Республики Коми (бассейн собственно реки Юг и сопредельные территории). Данные названия должны были быть усвоены русским населением от местных жителей, говоривших на весьма своеобразном языке. Он очевидно был достаточно близок к пермским 8, но обладал особенностью, которая к моменту прихода русских (для данного региона следует полагать XII–XIII вв.) уже едва ли могла присутствовать в предковых диалектах коми и удмуртского языков: сохранение старого * g / ? * U на конце корня, как в слове юг (~ коми ю) < ПФУ *joke ‘река’9. Поэтому наиболее вероятной представляется аттестация языка гидронимов на юг как парапермского – то есть также входившего в пермскую (прапермскую) общность, но не оставившего прямых языков-потомков, унаследовавших его особенности. Следовательно, ареал гидронимии на юг не должен рассматриваться как часть собственно пермской прародины в узком смысле слова, ареал формирования докоми и доудмуртских прапермских диалектов должен был находиться не здесь.
Все изложенные соображения позволяют достаточно однозначно помещать район обитания носителей пермского праязыка перед его распадом в начале булгарского времени (VIII-X вв.) в районе Среднего Прикамья примерно от Сарапула до Перми. Археологическим аналогом этой общности следует считать прикамские культуры, оставленные постгляденовским населением: ломоватовскую, неволинскую и чепецкую.
Появление на Средней Волге и Нижней Каме булгар и сложение первого в регионе государства естественно сказалось на судьбах этого прапермского населения. Булгары захватили по преимуществу районы, где до их прихода проживало именьковское население, которое, по-видимому, не сумев оказать пришельцам сопротивления, но и не желая подчиняться им, ушло на запад [Седов 1994: 59-61]. Следствием этого было, по всей вероятности, наличие свободных удобных для земледелия угодий на территории Нижнего Прикамья и определённая нужда в земледельческом населении, способном их освоить. В качестве такого населения булгары вполне могли рассматривать обитавших в Среднем Прикамье пермян. С другой стороны, относительная стабильность и защищённость государственной силой, выгоды торговли, культурного обмена не могли не представлять интереса для прикамских земледельцев-пермян.
В этих условиях пермской племенной верхушке предстояло в IX–X вв. решить впервые возникшую перед ней политическую задачу: выработать и провести в жизнь стратегию взаимоотношений с возникшим в регионе государственным образованием, Волжской Булгарией. Появление в Среднем Поволжье первого государства с определяемой им стабильной военно-политической обстановкой, интенсивным развитием экономических связей и вместе с тем – с неизбежной прямой и косвенной эксплуатацией местного населения – имело для местной элиты и плюсы и минусы и могло сформировать два направления её поведения. С одной стороны должно было иметь место стремление сохранить независимость, то есть – власть этой самой элиты над соплеменниками10, а для этого в условиях очевидного военно-политического превосходства булгар уйти от державного соседства. С другой стороны, представители местных племенных верхов могли попытаться интегрироваться в экономическую и в политическую систему государства и, опираясь на неё, закрепить своё господство над соплеменниками, придать ему регулярный характер.
Следствием второго выбора и стало наблюдаемое археологами в IX–X вв. движение населения из Верхнего и Среднее Прикамья на территорию Волжской Булгарии [Хлебникова 1984: 223-225; Иванов 1998: 107–109]. По всей вероятности, с формировавшимися таким образом в IX–X вв. пермскими группами на нижней Каме и её притоках и следует связывать начало сложения удмуртов и бесермян.
Примерно в это же время, другая часть среднекамского пермского населения выбирает противоположную стратегию «ухода», и переселяется на нижнюю и среднюю Вычегду и её притоки, где складывается вымская культура X–XIV вв., соотносимая обычно с летописной Пермью Вычегодской, предками коми-зырян [Савельева 1985: 13-19]. Отмечаемая археологами преемственность вымской культуры с предшествовавшей ей на той же территории ванвиздинской не может служить аргументом в решении вопросов этнической истории: такую преемственность можно при желании доказать чуть ли не для любых двух сменяющих друг друга культур. В данном случае принципиальное значение имеет заметно более высокая доля земледелия и скотоводства в укладе носителей вымской культуры в отличие от ванвиздинцев, которую никак не возможно объяснить простой эволюцией хозяйства местного населения: именно в это время (X-XI вв.) начинается развитие международной пушной торговли как на южном (Волжская Булгария), так и на западном (Новгород) направлении, и в хозяйстве местного населения следовало бы ожидать, напротив, охотничьей специализации. Объяснить такую картину можно только, если принять гипотезу о приходе на Вычегду более южного населения – носителей иного экономического уклада (вымская культура возникает именно на нижней и средней Вычегде, в районах наиболее близких Верхнему Прикамью). В создателях ванвиздинской культуры можно предполагать население, говорившее на диалектах пермского праязыка, не оставивших прямых потомков (парапермских), а равным образом – и население, говорившее на других языках, как известной (прежде всего – прибалтйско-финско-саамского круга), так и неизвестной принадлежности.
Именно с развитием пушной торговли и связанной с этим активностью Новгорода и Булгара на северо-востоке Европы связано, возможно, то обстоятельство, что ушедшие на Вычегду пермяне постепенно утеряли связи со своими бывшими соплеменниками, переселившимися на нижнюю Каму: для пермского населения, переместившегося на Вычегду всё большее значение начинают иметь всё нарастающие контакты с Новгородом и Русью, в которые к XIV в. вовлекается и население Верхнего Прикамья. Для предков же удмуртов на нижней Каме определяющими были интенсивнейшие связи с булгарами. Эти различия в политической и культурной ориентации имели результатом распределение булгарских заимствований в пермских языках: в коми-зырянских диалектах насчитывается около 20 булгаризмов, и ещё примерно 9 – в коми-пермяцких [Rédei, Róna-Tas 1972; 1975], в удмуртском же языке имеется не менее двух сотен булгаризмов [Wichmann 1903].
В связи с предполагаемым переселением предков коми с Камы на Вычегду в начале булгарского времени небезынтересно вернуться к старой проблеме происхождения самоназвания коми народа. В настоящее время наиболее признанной является, видимо, этимология В. И. Лыткина: “наиболее правильным нужно считать сопоставление к. komi с удм. kum: v2X2 kum ‘родня, родственник’ (собственно ‘человек одного рода, одного корня’, v2X2 ‘корень, род’) <…> Общеперм. *kоm ‘человек’ > ‘человек своей национальности’ <…> Народы часто называют себя ‘человек, люди’ ” [КЭСК: 133]. Фонетически и семантически эта версия выглядит вполне безупречно. Остаётся неясными два обстоятельства: чем объясняется не очень ясная суффиксация, и почему данное архаичное самоназвание возникло у народа, который к моменту возникновения этого самоназвания давно вышел из первобытности, для которой характерны эндоэтнонимы такого типа11.
Поэтому интересна старая гипотеза Т. Уотилы, согласно которой: “komi <…> изначально означало ‘камский’ (значение kom в kommu скорее всего было ‘Кама’). Это объяснение более вероятно, нежели то, по которому komi является диминутивом от слова ‘человек’ ” [Uotila 1938: 102]. Здесь имеется в виду коми kom-mu ‘район Соликамска и Чердыни’, kom-musa ‘житель этого района’ [Wiedemann 1964: 110] (в этом же издании Д. Фокош-Фукс приводит дополнения Ф. Видеманна, опубликованные им в 1886 г. в Bulletin de l’Académie Impériale des Sciences de St.-Pétersbourg. Bd. 31:3, среди которых находим kom ‘река Кама’ [Wiedemann 1964: 13]), (Выч.) ‘район проживания пермяков, быв. Пермская губерния’, kom-musa (Выч.) ‘пермяк’ [Fokos-Fuchs 1959: 473], (ВВыч., НВыч., Печ.) ‘Прикамье’ [ССКЗД: 163]. В этом случае коми kom в Комму (и, следуя гипотезе Т. Уотилы, в коми) следовало бы связывать с удм. kam ‘большая река (Кама или Вятка)’ ~ манс. (НЛозьва) kиm название реки в бассейне Вагиля ~ хант. (Конда) kмm название реки, притока Конды ~ ф. kymi ‘большая река, поток’, также название реки [DEWOS: 633; SSA I: 463]. Трудностью данной этимологии является нетривиальное соответствие коми o ~ удм. a, которое, впрочем, может быть объяснено, во-первых, вторичным огублением перед m, и, во вторых, контаминацией с ППерм *kоm ‘человек, мужчина; (?) родич’. Если перед нами оттопонимическое образование, то вполне понятной становится и суффиксация.
Данная этимология, возможно, может быть пояснена на материале обско-угорских языков: начавшееся, вероятно, в булгарское же время вследствие тех же социально-политических и экономических причин (давление Новгорода и Булгара, развитие пушной торговли) мощное влияние пермян (прежде всего – предков коми) на обских угров привело к наличию в обско-угорских языках значительного пласта заимствованной пермской лексики, в которой часто сохраняются достаточно своеобразные и архаичные пермские данные. В данном случае речь идёт о хант. (Тромъёган, Конда) kмm, (Казым) kami, (Иртыш, по Патканову) kяm, (сев., по Папаи) kйmi ~ манс. (сев.) kami (< *kмm) – эпитет, употребляющийся при слове ‘металл’ в фольклорных текстах для обозначения особого, сказочного серебра, параллельный хант. *Tapкr ~ манс. *Sopкr (< *Capкr): манс. (С) Sopкr-vo{, kami-vo{ ‘сёпыр-металл, ками-металл’, Sopкr-лln, kami-лln ‘сёпыр-серебро, ками-серебро’ и под.12 [DEWOS: 632-633, 1528-1530; Munkácsi, Kálmán 1986: 189, 600]. Значение слов *Capкr и *kмm в этих конструкциях неясны. Помимо металлов эти эпитеты могли применяться к местностям, княгине и даже веслу [DEWOS: 633]. Слово *Capкr употреблялось северными хантами для обозначения территории между нижней Обью и Уралом, нарымскими – для обозначения своей собственной группы; SЯpкr-kмЪnмs букв. ‘сяпыр-князь’ называли нижнеобские ханты обдорских князцов Тайшиных и т. д., поэтому прав, видимо, В. Штайниц, который полагал, что первоначально это были имена собственные [DEWOS: 1529]. Для понимания исконного значения этих слов стоит ещё обратить внимание на тексты медвежьей церемонии: в одном из них, записанном В. Паткановым на Иртыше ханты-охотники говорят о себе убитому медведю: Tapar-nй\ pogot 6seu, kяm-nй\ tяjem pogot 6seu ‘мы – сыновья тяпар-женщины, мы – сыновья кам-женщины’; в другом, записанном Й. Папаи у северных хантов от лица медведя говорится SЯpкr-na@ a\Uemna, kem!-na@ a\Uemna ‘(я был выращен) моей матерью сяпыр-женщиной, моей матерью кеми-женщиной’ [DEWOS: 632] (имеется в виду, естественно, не медведица, а хантыйские женщины, кормившие медведя, пока он содержался в неволе). Наиболее адекватно в этом контексте выглядели бы названия иноплеменников, именем которых прикрываются убивающие медведя участники праздника. Таким образом, перед нами скорее всего какие-то старые этниконы, и наиболее очевидными их прототипами кажутся Сибирь (Сибирское ханство) 13 и Кама (Прикамье). В названиях металлов эти эпитеты отражают по всей вероятности два основных источника поступления изделий из драгоценных металлов к обским уграм. При этом важно, что Кама, как и Сибирь была в глазах обских угров чужой территорией с иноплеменным населением. Обско-угорское (хант. – ?) *kмm по всей вероятности обозначало ту же страну, которая называлась у коми Комму, и фонетический облик хантыйского слова сопоставим с удм. Кам ‘большая река, Кама’ и подтверждает, таким образом исконность именно такой формы (с позднейшим развитием *a > o в коми).
Таким образом, возникновение самоназвания коми можно связывать с миграцией пермского населения из Прикамья на Вычегду в начале булгарского времени. Вероятно, именно здесь на севере в X–XI вв. начинается формирование особенностей коми языка и особого этнического самосознания.
В то же время часть пермского населения Среднего и Верхнего Прикамья должна была остаться на прежних местах своего обитания, где, в бассейне Чепцы и на верхней Каме в IX–X вв. складывается целая сеть укреплённых поселений (памятники типа Анюшкара и Рождественского городища на верхней Каме, Иднакара и Дондыкара на Чепце – поломско-чепецкая и родановская культуры в археологической терминологии), на большинстве которых археологически прослежено присутствие булгарского населения. Судя по характеру укреплений, по относительно небольшой площади этих поселений, по отсутствию на них следов каких-либо политарных органов, резиденций правителей, храмов и т. п., эти городища представляли собой по сути дела возникшие на территории местных племенных центров городки-фактории, управляемые, возможно, местной знатью с опорой на присутствующую там группу булгар. Основным предназначением этих факторий был скорее всего сбор пушнины, её складирование и подготовка к отправке в Булгарию. Естественно, на этих факториях жили и обслуживающие нужды их обитателей и окружающего населения ремесленники, развивались ремесло и торговля. Пермское население этих районов, с одной стороны, могло выполнять роль передаточного звена между предками удмуртов в Нижнем Прикамье и предками коми на Вычегде, благодаря чему обеспечивалось существование пермского диалектного континуума. С другой стороны, развитие культуры и языка этого населения скорее всего происходило обособленно от вычегодского и нижнекамского центров пермской этнической истории, у него могли сохраняться архаические особенности языка и культуры, а равно могло иметь место и особое развитие. Думается, не имеет смысла пытаться аттестовать эти диалекты как предковые специально для (северно)удмуртского или коми(-пермяцкого) языков, как это нередко делается в археологической литературе: во-первых, для названного периода едва ли возможно провести такую границу в принципе (окончательный распад прапермского единства следует датировать XIII–XIV вв.). Во-вторых, такой дихотомии просто не существует: в финальный период существования прапермской общности могли и должны были существовать многочисленные диалекты, кристаллизация которых в удмуртский и коми языки происходила в ходе не дивергентных, а интеграционных социальных процессов в нижнекамском и вычегодском центрах (аналогичным образом, например, абсурдно было бы называть язык северян русским или украинским, или язык кривичей – русским или белорусским). Тем не менее, именно особенностями языка этих групп можно объяснять своеобразные и часто весьма архаичные черты южных коми-пермяцких и коми-язьвинского диалектов.
Влияние булгар здесь было, видимо, не столь сильным, как на предков удмуртов (однако сильнее, чем на Вычегде, вследствие чего количество булгаризмов в коми-пермяцких диалектах всё же значительно выше, чем в коми-зырянских). Базовая связь верхнекамско-чепецких городищ с Волжской Булгарией очевидна уже судя по самому времени их существования: их рост начинается в IX–X вв. одновременно со сложением булгарского государства, упадок наступает в XIII в. в период монгольского нашествия и первого разгрома Булгарии, а к концу XIV в. практически все эти городища окончательно прекращают своё функционирование – одновременно с гибелью Волжской Булгарии как самостоятельного политического и экономического образования и исчезновением вместе с ней экономической, социально-политической и военной базы этих центров. Исключение представляют только городища Пермского Прикамья, района Чердыни, которые доживают до появления здесь русского населения и становятся центрами Перми Великой.
По всей вероятности, в XIII–XIV вв. в Пермском Прикамье происходит очередная смена культурных и политических ориентиров: конец Булгарии совпадает с активизацией и продвижением в этот регион Руси. Освобождение от булгарского присутствия должно было привести к возвращению части вычегодского населения в Прикамье, что, по-видимому, и имело место в этот период. Вернувшись на свою историческую родину, вычегодские пермяне выступили в Прикамье как носители новой культурной и политической доминанты, союзники русских, а с конца XIV в. – и как христиане. Это должно было привести к ассимиляции ими местного пермского населения, что, вероятно, выразилось в распространении здесь принесённого с севера самоназвания коми, а также – в перенесении на эти территории старого русского этнотопонима Пер(ь)мь. Переселенцы с севера принесли и особенности собственно коми языка, которые, вероятно, также были усвоены местным прикамским населением в большинстве районов, за исключением крайнего юга и востока, где сохранялись коми-пермяцкие и коми-язьвинский диалекты, отличающиеся определённым архаизмом.
Вероятно, сохранением культурной среды (городищ) булгарского времени и наиболее активным освоением пришедшими с Вычегды коми именно северной части Прикамья объясняется привязка коми названия Комму именно к району Чердыни: этим словом называлась не только старая родина пермян, но и относительно консолидированный (с остатками традиции булгарских городков) и не совсем ещё подвластный русским центр в XIV-XV вв., а также – район, где принесённое с севера самоназвание коми утвердилось ранее всего.
Литература.
1.Белых С. К. 2009. Проблема распада прапермской этноязыковой общности. Ижевск.
2. Гуя Я. 1963. Древнемансийские диалекты // Congressus Internationalis Fenno-Ugristarum, Budapestini habitus 20.-24. X. 1960. Hrsg. von Gyula Ortutay und János Gulya, Budapest.
3. Иванов А. Г. 1998. Этнокультурные и экономические связи населения бассейна р. Чепцы в эпоху средневековья. Ижевск.
4. Иванов В. А. 1999. Древние угры-мадьяры в Восточной Европе. Уфа.
5. Казанцев Д. Е. 1985. Формирование диалектов марийского языка (в связи с происхождением марийцев). Йошкар-Ола.
6. КЭСК – Лыткин В. И., Гуляев Е. И. Краткий этимологический словарь коми языка. Москва, 1970.
7. Напольских В. В. 2006. Балто-славянский языковой компонент в Нижнем Прикамье в середине I тыс. н. э. // Славяноведение. №2. Москва.
8. Напольских В. В. 2008. Кентавр ~ гандхарва ~ дракон ~ медведь: к эволюции одного мифологического образа в Северной Евразии // Nartamongæ. The Journal of Alano-Ossetic Studies. Vol. 5, №1-2. Владикавказ – Paris.
9. Напольских В. В. 2008а. Пермско-угорские взаимоотношения по данным языка и проблема границ угорского участия в этнической истории Предуралья // Вопросы археологии Урала, вып. 25. Екатеринбург – Сургут.
10. Савельева Э. А. 1985. Этногенез коми-зырян (по данным археологии) // Проблемы этногенеза народа коми. Сыктывкар.
11. Седов В. В. 1994. Очерки по археологии славян. Москва.
12. ССКЗД – Сравнительный словарь коми-зырянских диалектов. Сыктывкар, 1961.
13. Хелимский Е. А. 1982. Древнейшие венгерско-самодийские языковые параллели. Москва.
14. Хлебникова Т. А. 1984. Керамика памятников Волжской Булгарии. К вопросу об этнокультурном составе населения. Москва.
15. Bereczki G. 1992. Grundzüge der tscheremissischen Sprachgeschichte. II / Studia uralo-altaica. T. 34. Szeged.
16. DEWOS – Steinitz W. Dialektologisches und etymologisches Wörterbuch der Ostjakischen Sprache. Berlin, 1956-1991.
17. Fokos-Fuchs D. R. 1959. Syrjänisches Wörterbuch. Bd. 1. Budapest.
18. Munkácsi B., Kálmán B. 1986. Wogulisches Wörterbuch. Budapest.
19. Napolskich W. W. 2010. Über die Herkunft der Benennungen ‘Silber’ und ‘Blei / Zinn’ in den permischen Sprachen // Gedenkschrift für Eugen A. Helimski. Hrsg. von Valentin Ju. Gusev und Anna Widmer (Finnisch-Ugrische Mitteilungen, Band 32/33, Jahrgang 2008/2009). Hamburg.
20. VEWT – Räsänen M. Vesuch eines etymologischen Wörterbuchs der Türksprachen / Lexiac Societatis Finno-Ugricae, 17:1. Helsinki, 1969.
21. Rédei K. 1964. Vannak-e az előmagyar-permi érintkezésnek nyelvi nyomai? // Nyelvtudományi közlemények, 66: 2. Budapest.
22. Rédei K., Róna-Tas A. 1972. A permi nyelvek ős-permi korai bolgár-torok jovevényszavai // Nyelvtudományi közlemények. Kot. 74:2. Budapest.
23. Rédei K., Róna-Tas A. 1975. A bolgár-torok-permi érintkezések néhány kérdése // Nyelvtudományi közlemények. Kot. 77:1. Budapest.
24. SSA I – Suomen sanijen alkuperä. Etymologinen samakirja. N. 1. A–K. Helsinki, 1992.
25. Uotila T. E. 1938. Syrjänische Chrestomatie mit grammatikalischem Abriss und etymologischem Wörterverzeichnis. Helsinki.
26. Wichmann Y. 1903. Die tschuwassischen Lehnwörter in den permischen Sprachen // Mémoires de la Société Finno-Ougrienne, 21. Helsinki.
27. Wiedemann F. J. 1964. Syrjänisch-deutsches Wörterbuch nebst einem wotjakisch-deutschen im Anhange und einem deutschen Register. Reprint of original edition (St.Petersburg, 1880), with an introduction by D. R. Fokos-Fuchs (Indiana University Publications. Uralic and Altaic Series, 40). The Hague.
_________________________
1.Белых С. К. 2009. Проблема распада прапермской этноязыковой общности. Ижевск.
2. Гуя Я. 1963. Древнемансийские диалекты // Congressus Internationalis Fenno-Ugristarum, Budapestini habitus 20.-24. X. 1960. Hrsg. von Gyula Ortutay und János Gulya, Budapest.
3. Иванов А. Г. 1998. Этнокультурные и экономические связи населения бассейна р. Чепцы в эпоху средневековья. Ижевск.
4. Иванов В. А. 1999. Древние угры-мадьяры в Восточной Европе. Уфа.
5. Казанцев Д. Е. 1985. Формирование диалектов марийского языка (в связи с происхождением марийцев). Йошкар-Ола.
6. КЭСК – Лыткин В. И., Гуляев Е. И. Краткий этимологический словарь коми языка. Москва, 1970.
7. Напольских В. В. 2006. Балто-славянский языковой компонент в Нижнем Прикамье в середине I тыс. н. э. // Славяноведение. №2. Москва.
8. Напольских В. В. 2008. Кентавр ~ гандхарва ~ дракон ~ медведь: к эволюции одного мифологического образа в Северной Евразии // Nartamongæ. The Journal of Alano-Ossetic Studies. Vol. 5, №1-2. Владикавказ – Paris.
9. Напольских В. В. 2008а. Пермско-угорские взаимоотношения по данным языка и проблема границ угорского участия в этнической истории Предуралья // Вопросы археологии Урала, вып. 25. Екатеринбург – Сургут.
10. Савельева Э. А. 1985. Этногенез коми-зырян (по данным археологии) // Проблемы этногенеза народа коми. Сыктывкар.
11. Седов В. В. 1994. Очерки по археологии славян. Москва.
12. ССКЗД – Сравнительный словарь коми-зырянских диалектов. Сыктывкар, 1961.
13. Хелимский Е. А. 1982. Древнейшие венгерско-самодийские языковые параллели. Москва.
14. Хлебникова Т. А. 1984. Керамика памятников Волжской Булгарии. К вопросу об этнокультурном составе населения. Москва.
15. Bereczki G. 1992. Grundzüge der tscheremissischen Sprachgeschichte. II / Studia uralo-altaica. T. 34. Szeged.
16. DEWOS – Steinitz W. Dialektologisches und etymologisches Wörterbuch der Ostjakischen Sprache. Berlin, 1956-1991.
17. Fokos-Fuchs D. R. 1959. Syrjänisches Wörterbuch. Bd. 1. Budapest.
18. Munkácsi B., Kálmán B. 1986. Wogulisches Wörterbuch. Budapest.
19. Napolskich W. W. 2010. Über die Herkunft der Benennungen ‘Silber’ und ‘Blei / Zinn’ in den permischen Sprachen // Gedenkschrift für Eugen A. Helimski. Hrsg. von Valentin Ju. Gusev und Anna Widmer (Finnisch-Ugrische Mitteilungen, Band 32/33, Jahrgang 2008/2009). Hamburg.
20. VEWT – Räsänen M. Vesuch eines etymologischen Wörterbuchs der Türksprachen / Lexiac Societatis Finno-Ugricae, 17:1. Helsinki, 1969.
21. Rédei K. 1964. Vannak-e az előmagyar-permi érintkezésnek nyelvi nyomai? // Nyelvtudományi közlemények, 66: 2. Budapest.
22. Rédei K., Róna-Tas A. 1972. A permi nyelvek ős-permi korai bolgár-torok jovevényszavai // Nyelvtudományi közlemények. Kot. 74:2. Budapest.
23. Rédei K., Róna-Tas A. 1975. A bolgár-torok-permi érintkezések néhány kérdése // Nyelvtudományi közlemények. Kot. 77:1. Budapest.
24. SSA I – Suomen sanijen alkuperä. Etymologinen samakirja. N. 1. A–K. Helsinki, 1992.
25. Uotila T. E. 1938. Syrjänische Chrestomatie mit grammatikalischem Abriss und etymologischem Wörterverzeichnis. Helsinki.
26. Wichmann Y. 1903. Die tschuwassischen Lehnwörter in den permischen Sprachen // Mémoires de la Société Finno-Ougrienne, 21. Helsinki.
27. Wiedemann F. J. 1964. Syrjänisch-deutsches Wörterbuch nebst einem wotjakisch-deutschen im Anhange und einem deutschen Register. Reprint of original edition (St.Petersburg, 1880), with an introduction by D. R. Fokos-Fuchs (Indiana University Publications. Uralic and Altaic Series, 40). The Hague.
_________________________
1 Здесь я предпочитаю обозначать всю совокупность коми-зырянских, коми-пермяцких и коми-язьвинских диалектов словом язык в единственном числе исходя из принципиальной взаимопонятности этих диалектов и одинакового самоназвания их носителей.
2 Подобная картина отнюдь не автоматически следует из самого факта языкового родства, хотя бы и близкого. Например, если близкое родство славянских языков указывает, по всей вероятности, на былое существование более или менее компактной общности с относительно единым языком и общим самоназванием, то, скажем, родство германских языков скорее следует интерпретировать как результат наследия весьма дробной в диалектном отношении группы племенных объединений, расселённых на достаточно общирной территории и едва ли имевших общее самоназвание. Случай с прапермянами лежит где-то между этими двумя возможностями: общность должна была быть компактной, но заметные диалектные различия уже в позднем прапермском следует предполагать. Кроме того, для носителей пермского праязыка трудно реконструировать общее самоназвание: почти несомненно оно должно было содержать ППерм *mort ‘человек’ с каким-то определением, но у разных групп эти определения могли быть различны. Во всяком случае, самоназвание удмуртов *odг-mort, должно было быть заимствовано из иран. *anta-marta ‘человек окраины’ ещё в прапермское время и явно обозначало не всех носителей пермского праязыка, а какую-то их южную группу, предков удмуртов; о коми коми морт см. ниже.
3 Прежде всего это касается распространённой в старых работах археологов, но сегодня, кажется, уже переставшей быть актуальной, гипотезы о связи распада прапермского единства с финальным этапом развития ананьинской культурно-исторической области (в устаревшей терминологии – ананьинской культуры). Данная гипотеза не соответствует никаким фактам истории пермских языков и является абсолютно неисторической.
4 Ср. данные об исторически неплохо документированных языковых распадах: когда, например, распался друвнерусский язык (= восточнославянский праязык)? Речь идёт о процессах, происходивших с XIII по, в конечном счёте, XVIII век. Аналогичная ситуация – с распадом латыни (= романского праязыка) – с V по IX вв., и т. д.
5 Достаточно скептическая оценка наличия языковых следов пермско-древневенгерских контактов в [Rédei 1964] безусловно требует пересмотра. Ср. гораздо более оптимистический подход в [Хелимский 1982: 22-24].
6 Относительно данного удм. слова можно с уверенностью сказать, что оно не является древним, прапермским понятием для ‘реки’, поскольку внешние параллели, в том числе – коми шор позволяют восстанавливать исконное значение ‘ручей, протока’. Причины такого развития в удмуртском (исчезновение старого слова *ju ‘река’ и перенос этого значения на слово с изначальной семантикой ‘ручей’) не совсем ясны, но можно предположить, что предки удмуртов жили какое-то время на территории, где помимо очень крупных рек (удм. кам – см. ниже) текли преимущественно малые реки и ручьи, относительно которых термин *ju не применялся. Таким районом вполне могли быть низовья Вятки и нижнее правобережье Камы, с которыми, вероятно, связаны ранние этапы собственно удмуртской этнической истории.
7 Если принимать во внимание, что русское население в Пермском Прикамье появляется не позднее XIV в., то возникновение этой, явно дорусской субстратной гидронимии следует опускать как минимум в XII-XIII вв., то есть так или иначе – уже в эпоху существования если не прапермского единства, то хотя бы общепермского диалектного континумма.
8 Некоторые топоосновы в этих названиях явно имеют пермское происхождение: Карюг – левый приток р. Вохма, правого притока р. Ветлуга (коми, удм. кар ‘город’), три реки с названием Кузюг – левый приток р. Молома, левый приток р. Ентала, правого притока р. Юг в Вологодской обл. и левый приток р. Вочь, правого притока р. Вохма, правого притока р. Ветлуга (коми, удм. кузь ‘длинный’), несколько рек с названием Нюрюг – левый приток р. Вохма, правого притока р. Ветлуга, левый приток р. Ветлуга, правый приток р. Паозер, левого притока р. Ветлуга, и даже Нюрьюг – правый приток р. Луза (коми, удм. нюр ‘болото’) и др. Наличие среди них специфических коми топооснов как, например, Керкаюг – левый приток р. Луза (коми керка при удм. корка ‘изба’) может объясняться усвоением субстратной гидронимии на юг местным коми населением.
9 Подобные явления спорадически встречаются в пермских языках (коми туриг при удм. тури ‘журавль’, удм. чорыг при коми чери ‘рыба’), но, во-первых, это отмечается, кажется, только в двусложных (суффигированных – ?) основах, а, во-вторых, они не имеют внятного объяснения и, возможно, восходят, например, к особенностям языка ассимилированных предками коми и удмуртов создателей гидронимии на юг.
10 Судя по наличию таких добулгарских терминов как, например, ППерм *aksгj (> коми jксы, удм. эксэй) ‘царь’ (<– вост.-иран.: скиф. +aksaj ‘царь’), в какой-то мере развитые политарные отношения у носителей позднего прапермского языка должны были существовать уже к моменту прихода булгар.
11 Теоретически допустимо, конечно, что словом *kоm называли себя предки коми ещё в прапермское время – в таком случае здесь был бы полный аналог с этнонимом Deutsch < *teuta- ‘народ, община’. Проблема, однако, состоит в том, что уральские параллели к ППерм *kоm не дают оснований предполагать у этого слова какого-либо значения кроме ‘человек, мужчина’ – в отличие от семантически весьма нагруженного индоевропейского прототипа Deutsch. Трудно сбрасывать со счетов и отсутствие каких-либо следов этого якобы архаичного этнонима в удмуртском (удм. sara kum ‘зыряне’, приводимое В. И. Лыткиным имеется только в словаре Ф. Видеманна, удмуртские материалы которого весьма ненадёжны, и является, конечно, фикцией: это мансийское, а не удмуртское название зырян [Uotila 1938: 102]).
12 Мансийские слова встречаются, кажется, только в северном наречии и могут быть заимствованиями из хантыйского.
13 Для *Capкr, впрочем, можно предполагать и происхождение из тюркских языков: хакас., алт. Vчbчr ‘чистый, опрятный, ясный; внимательный’, тат. Vibчr ‘чистый, красивый’ ~ монг. Veber ‘чистый, чистоплотный’ [VEWT: 101].
2 Подобная картина отнюдь не автоматически следует из самого факта языкового родства, хотя бы и близкого. Например, если близкое родство славянских языков указывает, по всей вероятности, на былое существование более или менее компактной общности с относительно единым языком и общим самоназванием, то, скажем, родство германских языков скорее следует интерпретировать как результат наследия весьма дробной в диалектном отношении группы племенных объединений, расселённых на достаточно общирной территории и едва ли имевших общее самоназвание. Случай с прапермянами лежит где-то между этими двумя возможностями: общность должна была быть компактной, но заметные диалектные различия уже в позднем прапермском следует предполагать. Кроме того, для носителей пермского праязыка трудно реконструировать общее самоназвание: почти несомненно оно должно было содержать ППерм *mort ‘человек’ с каким-то определением, но у разных групп эти определения могли быть различны. Во всяком случае, самоназвание удмуртов *odг-mort, должно было быть заимствовано из иран. *anta-marta ‘человек окраины’ ещё в прапермское время и явно обозначало не всех носителей пермского праязыка, а какую-то их южную группу, предков удмуртов; о коми коми морт см. ниже.
3 Прежде всего это касается распространённой в старых работах археологов, но сегодня, кажется, уже переставшей быть актуальной, гипотезы о связи распада прапермского единства с финальным этапом развития ананьинской культурно-исторической области (в устаревшей терминологии – ананьинской культуры). Данная гипотеза не соответствует никаким фактам истории пермских языков и является абсолютно неисторической.
4 Ср. данные об исторически неплохо документированных языковых распадах: когда, например, распался друвнерусский язык (= восточнославянский праязык)? Речь идёт о процессах, происходивших с XIII по, в конечном счёте, XVIII век. Аналогичная ситуация – с распадом латыни (= романского праязыка) – с V по IX вв., и т. д.
5 Достаточно скептическая оценка наличия языковых следов пермско-древневенгерских контактов в [Rédei 1964] безусловно требует пересмотра. Ср. гораздо более оптимистический подход в [Хелимский 1982: 22-24].
6 Относительно данного удм. слова можно с уверенностью сказать, что оно не является древним, прапермским понятием для ‘реки’, поскольку внешние параллели, в том числе – коми шор позволяют восстанавливать исконное значение ‘ручей, протока’. Причины такого развития в удмуртском (исчезновение старого слова *ju ‘река’ и перенос этого значения на слово с изначальной семантикой ‘ручей’) не совсем ясны, но можно предположить, что предки удмуртов жили какое-то время на территории, где помимо очень крупных рек (удм. кам – см. ниже) текли преимущественно малые реки и ручьи, относительно которых термин *ju не применялся. Таким районом вполне могли быть низовья Вятки и нижнее правобережье Камы, с которыми, вероятно, связаны ранние этапы собственно удмуртской этнической истории.
7 Если принимать во внимание, что русское население в Пермском Прикамье появляется не позднее XIV в., то возникновение этой, явно дорусской субстратной гидронимии следует опускать как минимум в XII-XIII вв., то есть так или иначе – уже в эпоху существования если не прапермского единства, то хотя бы общепермского диалектного континумма.
8 Некоторые топоосновы в этих названиях явно имеют пермское происхождение: Карюг – левый приток р. Вохма, правого притока р. Ветлуга (коми, удм. кар ‘город’), три реки с названием Кузюг – левый приток р. Молома, левый приток р. Ентала, правого притока р. Юг в Вологодской обл. и левый приток р. Вочь, правого притока р. Вохма, правого притока р. Ветлуга (коми, удм. кузь ‘длинный’), несколько рек с названием Нюрюг – левый приток р. Вохма, правого притока р. Ветлуга, левый приток р. Ветлуга, правый приток р. Паозер, левого притока р. Ветлуга, и даже Нюрьюг – правый приток р. Луза (коми, удм. нюр ‘болото’) и др. Наличие среди них специфических коми топооснов как, например, Керкаюг – левый приток р. Луза (коми керка при удм. корка ‘изба’) может объясняться усвоением субстратной гидронимии на юг местным коми населением.
9 Подобные явления спорадически встречаются в пермских языках (коми туриг при удм. тури ‘журавль’, удм. чорыг при коми чери ‘рыба’), но, во-первых, это отмечается, кажется, только в двусложных (суффигированных – ?) основах, а, во-вторых, они не имеют внятного объяснения и, возможно, восходят, например, к особенностям языка ассимилированных предками коми и удмуртов создателей гидронимии на юг.
10 Судя по наличию таких добулгарских терминов как, например, ППерм *aksгj (> коми jксы, удм. эксэй) ‘царь’ (<– вост.-иран.: скиф. +aksaj ‘царь’), в какой-то мере развитые политарные отношения у носителей позднего прапермского языка должны были существовать уже к моменту прихода булгар.
11 Теоретически допустимо, конечно, что словом *kоm называли себя предки коми ещё в прапермское время – в таком случае здесь был бы полный аналог с этнонимом Deutsch < *teuta- ‘народ, община’. Проблема, однако, состоит в том, что уральские параллели к ППерм *kоm не дают оснований предполагать у этого слова какого-либо значения кроме ‘человек, мужчина’ – в отличие от семантически весьма нагруженного индоевропейского прототипа Deutsch. Трудно сбрасывать со счетов и отсутствие каких-либо следов этого якобы архаичного этнонима в удмуртском (удм. sara kum ‘зыряне’, приводимое В. И. Лыткиным имеется только в словаре Ф. Видеманна, удмуртские материалы которого весьма ненадёжны, и является, конечно, фикцией: это мансийское, а не удмуртское название зырян [Uotila 1938: 102]).
12 Мансийские слова встречаются, кажется, только в северном наречии и могут быть заимствованиями из хантыйского.
13 Для *Capкr, впрочем, можно предполагать и происхождение из тюркских языков: хакас., алт. Vчbчr ‘чистый, опрятный, ясный; внимательный’, тат. Vibчr ‘чистый, красивый’ ~ монг. Veber ‘чистый, чистоплотный’ [VEWT: 101].