Сущность эпохи

Птахи Божьи

Васька успел выстрелить первым. Стайка воробьёв, пыля и толкаясь, мигом поднялась с земли и улетучилась. Улетела маленькой тучкой от греха подальше. Только один желторотый остался лежать на боку среди хлебных крошек и мёртвых листьев.
– Смотри, ты самому мелкому в башку попал, он живой ещё,– сказал Серёга, раздосадованный, что не держал под рукой свою рогатку, и Васька его опередил.
Серёга на год младше, но ростом с Ваську и с виду даже чуток его здоровее. По старшинству – Васька, конечно, лидер, но это когда как. Только между собой они и соревновались, а с другими пацанами, если что – друг за друга стеной. Вместе почти всегда. Некоторые их даже за братьев принимали и без особой нужды не связывались, не задирали.
Васька поднял ещё тёплый комочек и зачем-то сказал:
– Давай похороним его.
– Может, кошаре моей отдадим? – предложил Серёга.– А-а, ладно, давай похороним. За гаражами.
Васька подкопал ямку, Серёга нашёл коробку и смастерил крестик. Он мастеровитый, Серёга...

...После девятого класса на всё лето Васька уехал в экспедицию с геологами. Старшая сестра устроила по знакомству. Сплавлялись по северным рекам на резиновых лодках. Красота. Нравилось всё, а особенно, что доверили настоящую двустволку с мешком патронов. Так много он ещё никогда не стрелял. Палил по пустым консервным банкам, древесным грибам и неожиданно попадающимся, редким в тех местах, уткам. По ним всегда мазал, никак не мог приноровиться к их неожиданному появлению и потому огорчался. Однажды, после очередного расстройства, подстрелил со зла дятла. Минуту назад красавец что-то наковыривал в стволе огромной пихты, потом скатился, как по ступенькам с веток и, раскинув крылья, упал навзничь. В такой позе птица одновременно напоминала гербовое изображение какого-то государства и крылатое чудовище времён динозавров, только маленькое.
На следующий день лодка Васьки после быстрого речного переката, не успев вырулить на повороте, попала в водоворот. Она накренилась, и ружьё, лежавшее на запакованном грузе, чуть не свалилось в воду. Васька потянулся за ним, подсунул ствол под обвязку, но сам вдруг поскользнулся и свалился в неспокойную муть, очутившись почему-то сразу под днищем. Моментально и спасательный жилет, и бродни сделались чугунными...

...Сквозь непоборимую дрёму Васька подумал: «Смешная у нашего сержанта фамилия – Птух. Хохляцкая что ли? Весь день нас сегодня подзуживал с ехидной улыбочкой; завтра, мол, тени*, ваш первый прыжок. С неба высоко падать – всё может случиться, на кого-то по рублику скидываться будем, письма домой все написали, с мамочками успели попрощаться?»
А страха особого и не было. А жизнь вся была впереди. А потому было – всё равно.

______________
* «Тень» – в некоторых воинских подразделениях уничижительное обращение к солдатам-новобранцам.


Ирландские танцы

Сначала десять человек, потом двадцать, потом ещё и ещё. Мужчины и женщины в самом расцвете выкладываются по полной программе. Очень впечатляет, когда огромная масса людей, словно запрограммированная, как один...
Откуда они берутся? Где росли? Воспитание что ли особенное? Откуда рвение, энергия? Во имя какой такой цели? Ведь и страдают и идут с потерями. До пенсии доживают единицы, часто в нищете и болезнях. Не знаю, как там у них на Суде происходит, но, думаю, тоже не без напряга. А вот, поди ж – глаза горят, трясутся от предвкушения и вожделения, сочатся даже.
Их можно сравнить с травой, прущей из-под асфальта, на грядках, сквозь битум на крыше. Поделать что-либо невозможно. Полумеры не годятся, а внимания не обращать – врать самому себе. Главное ведь что? Самому себе не врать. Фантазировать и сочинять можно. Врать – нельзя. Раз соврёшь – считай сорвал клапан, всё. Дальше начинается борьба, и побеждает всегда враньё. А они вот не врут. Они знают, что врать нельзя. Мужчины и женщины в самом расцвете. Выкладываются по полной программе. Очень впечатляет, когда огромная масса людей, словно запрограммированная, как один... Стучат, стучат, стучат, стучат, стучат, стучат...
Сущность эпохи

Не знаю, в чём она. Петрович вот настаивает, что сначала надо определить её временные отрезки и только потом вести разговор о сущности. Логично, вообще-то.
Его, теперь уже бывшая, считает, что сущность эпохи в научно-технической революции. Тоже вроде верно.
Моя жена склонна думать, что в поголовном безбожии. (Опять-таки, если без определения временных границ, то я согласен и с ней).
Мы эту тему подняли как-то в лесу, на привале. Пошли в начале августа разведать про грибы. Ходили, ходили, нашли в общей сложности два белых, три с половиной красноголовика, ещё несколько похожих на галлюциногены лисичек. Не сезон ещё. Давно уже заметил, если в городе грибы начинают торговать, тогда и в лес можно отправляться. А так, на удачу – результата не жди. Разве что воздухом подышать, да пообщаться.
Где-то далеко в холодном Баренцевом море лежала на брюхе русская подводная лодка. Отовсюду несли ахинею, что с моряками перестукиваются через стенку, всё, мол, в порядке.
– Интересно жизнь устроена,– закусив, заговорил Петрович, – где-то люди под водой гибнут, а мы на природе, отдыхаем красиво. Хотя, каждого из нас ждёт своя подлодка.
Потрясающий стоял день, без примесей, прозрачный и лёгкий. Комары наперебой пронзительно отзванивали (тоже о катастрофе?) друг другу, время расслабилось и остановилось. Сущность эпохи тоже.



На посёлках

О нём всё ещё судачат. Уважаемый человек, и вот как поступил. У некоторых в голове не укладывается, иные уже относятся более или менее спокойно, но осадок, осадок-то остался у каждого. О чём, бишь, я?
Ну вот. Жил-был уважаемый человек со своей молодой женой. Он руководил, она учительствовала: дом, машина, ребёнок – полный порядок. Но пришла неурочная пора, уважаемый влюбился в другую. Да, помоложе она, да, поярче, но зачем так-то? План уважаемый продумал досконально. Поехал со своей учительницей в воскресенье как бы по магазинам в город. На грузовом пароме поставил свою машину у самого борта, не закрепил никак. Нашёл предлог, чтобы жёнушка из машины вышла (стоп-сигнал проверить или поворотники), и с ручника снял, тронулся «Уазик», проехал уважаемый полтора метра. Она за борт. Середина реки, поздняя осень...
Потаскали его маленько по ментурам, но ничего в итоге так и не доказали.
О чём, бишь, я? А, да, осадок, осадок-то...


Подслушал

– Я со старшим братаном первый раз на охоту пошёл в четырнадцать лет ещё, сразу на лося.
– Ты гонишь.
– Не, мля буду. Потом ещё с ним ходили.
– А щас чё не ходите?
– А он в тюрьме же.
– А чё?
– Мы баню истопили, а к братану Силя пришёл, друган его с детства. Он уже поддатый пришёл, ещё с родаками они накатили чуть-чуть, потом в баню пошли. Братан вдруг голый домой забегает, ружьё схватил и в баню опять. Потом приходит в трусах уже, ружьё поставил и говорит, что Силя его в таз с горячей водой саднул. Типа пошутить хотел.
Мать потом батю заставила другую баню рубить. Братан Силе всю дыню жаканом разнёс на хер. Двенадцать лет дали. Он там нормально живёт, бульдозеристом работает. Полторы штуки в месяц имеет, калымит ещё. Пишет, что тачку купит, когда приедет.
– И чё, когда откидывается?
– Ещё восемь лет и сорок шесть дней.

Полупустой, тёплый, зимний автобус, хочется ехать дольше и дальше. Читать в полудрёме нацарапанные на светлой спинке предыдущего сидения разности. За каждым словом – какие-то жизни, человеки, земляки, души: «Шняга», «Гуцул», «RAМSTAIN – ЛОХ», «Мартиты», «ДМБ-98», «ЛЮБУШКА», «Мы здесь были».

Тургенев

Мы познакомились в Москве, в общаге Литературного института. Паренёк зашёл к нам в комнату стрельнуть закурить. Слово за слово, познакомились, пошутили над его говорящей в этих стенах фамилией. Сказал, что родом он с Дальнего Востока, двадцать пять лет. Потом, когда Тургенев ушёл, никто почему-то не понял, кто он. Я предположил, что – поэт. Для драматурга – больно легковесен, для прозаика (хотя рассказывает умело) пока молод, а на поэта, в общем-то, тянет. Дальше ещё не раз и не два он коротал у нас угрюмые общежитские вечера. Судя по всему, с деньгами у него не ладилось и как-то так получилось, что столовался он почти каждый раз с нами. Иногда было видно, что уходить ему неохота, а мы после каждого его визита клялись в очередной раз узнать – кто же всё-таки он таков? Болтает о чём-то, вроде и смешно даже, а наутро никто и вспомнить не может, с чего мы так поздно спать улеглись. У меня вообще сложилось впечатление, что у Тургенева есть небольшой дар к гипнозу. Не то чтобы зомбирует, но как-то легко с ним, и проблемы отступают. Так казалось не мне одному.
Когда начались экзамены, мы немного отстранились от Алексея, (его звали Алексей, слово «Лёха» применительно к нему, он категорично, попросил не употреблять), зубрили и нервничали, ужины не готовили, сутки напролёт гоняли крепкие чаи с сигаретами. Тургенев не наведывался. Один раз заскочил, сказал, что приехала какая-то его землячка, занял денег на шампанское и конфеты и исчез. Мы порешили, что денежки наши ушли без возврата, а Тургенев – фраер.
Прошло пара дней. Землячка фраера оказалась великолепной барышней с глянцевых обложек, благоуханно продефилировав мимо меня по коридору, когда я шёл из кухни с кастрюлькой сиротского пачкового супчика. Богиню догонял шикарный бойфренд: элегантный костюмчик, стрижечка, все дела. Я даже не сразу понял, что это Алексей. Он улыбнулся мне и кивнул. Понятие «тургенев-ская женщина» обрело новую реальность и неожиданно новый смысл. Понятие «ЧМО» тоже. Я – жалкий, вонючий, затхлый мужичонка, почти с наслаждением констатировал своё ничтожество. Парочка скрылась из вида, сиятельные каблучки, размеренно нехотя, стукали по лестнице – чмо, чмо, чмо, чмо, чмо. Супчик мы кушали в гробовой тишине.
Прошло ещё несколько дней, мы сдали последний экзамен. Денег только на обратную дорогу, но отметить успешное окончание сессии – дело святое. Тургенев со своей дамой куда-то запропастился. Мы подумали, что так даже и лучше. Ну как он с этой богиней припрётся на наши-то обильные хлеба да в наши-то вонючие хоромы. Неудобно. Прикупили на скудные гроши поллитровку на троих, примитивную закуску и, в который раз договорились, если Лёха объявится, расколоть-таки напоследок фраерка. Чьих, всё же, хлопец будет.
Вахтёр вместе с нашим ключом отдал нам ключ и от тургеневской обители. Сказал, что хозяин комнаты попросил нас немедленно зайти и забрать у него нашу печатную машинку. Ни о какой печатной машинке мы и слыхом не слыхивали, но зашли, раз просил. На обшарпанном общежитском столе покоились: три бутылки коньяка, пиво, всякие фрукты, колбаска и много чего ещё. Ко всей этой красотище и объедению прилагалась записка. «Пацаны, это вам. Дождаться не получилось, дела позвали в путь. Никогда, наверное, уже не увижу сразу трёх поэтов в одной комнате. Вы – нормальные пацаны, но какие-то не нормальные. Денюжки распилите, чтобы по домам веселей ехалось. Учитесь хорошо, пацаны. Пока. Тургенев». Он оставил ещё и деньги...
Следующий день, день отъезда, был тёплым во всех отношениях. Мы расставались на «площади трёх вокзалов». Классически. Одному – на Казанский, другому – на Ленинградский, мне – на Ярославский. В муравейниковой вокзальной суете каждый из нас мог ещё раз повидать Тургенева и его великолепную незнакомку. Они несколько раз ловили наши взгляды с казённой ментовской листовки о розыске «опасных». Взгляды не пересеклись.


Производство

Я как с армии пришёл, сразу на мебельную устроился. Платят прилично, девок в лакокрасочном много симпатичных, матерей одиноких...
Монотонный труд, конечно, конвейер. Оттого там и дебилов хватает. Ну, они не совсем дебилы, просто тормознутые слегка пацаны, интересов мало. Со слабых школ. Спросишь у него, что, мол, в отпуске делал, а он – бухал, мол, отвечает. Типа, а что ещё делать? У меня напарник тоже из этих, просветлённый, короче, только что не бухарик. У нас система с ним такая была. До обеда он доску подаёт через циркулярку, а я принимаю, а после обеда – наоборот. Для баранов, в общем, работа-то. Вся фишка в том, чтобы не замешкавшись, доску со станка убрать, а то она может вылететь со страшной силой. Вот один раз так и случилось после обеда. Если бы я был не метр семьдесят один, а на пять сантиметров выше... Короче, если бы я такой «косяк спорол», то напарника бы в живых не было. Прикинь, боковая стенка для книжного шкафа взлетает и летит как «Стингер», нормально? В бетонной стене даже вмятина небольшая осталась. Я прямо в цеху, не сдержался, отпинал его, потом вырубил к херам. Бабы меня успокаивают, в курилку отвели. Сидим там, курим вчетвером, а я смотрю у одной фаланги на большом пальце правой руки не хватает, а другая года на три старше меня, а выглядит, как старуха. Лицо в морщинках, все дела. Тоже попадают бабы ради заработка. Мастер прибежала, кудахчет, охает. Домой, мол, иди, сегодня можешь не работать, но как-то всем видом показывает, что смену до конца надо бы простоять для табеля. Подневольная тоже, понятно. Просветлённый мой зашёл, прощения просит. Подучили, наверное, сам бы никогда не додумался. Я уже для хохмы, удар ему в репу сымитировал не в контакт. Он глаза зажмурил и стоит. Тормознутый, что с него взять. А так – нормально, работать можно.


Колдун

Сидишь вот так на скамеечке, в большом-большом городе, тёплым июнем, пивко тянешь, созерцаешь. Хорошо. Подсаживается какой-то траченный, но опрятный мужичок и просит сначала закурить, потом оставить пива глотнуть, потом что-то болтать начинает. Не жалко, конечно, на здоровье. Просто разговор поддерживать неохота, а молчать дундуком тоже неловко. Начинаешь сразу чувствовать себя перед ним виноватым. Должно-то быть наоборот, а ему хоть бы что. С чего? Кто он такой? Так себя ведёт, будто мы с ним сто лет знакомы, а я только и ждал тут сидел, чтобы его базар послушать. Помаленьку он напрягать стал, а потом вдруг и говорит:
– Братишка, у тебя как с деньгами? Не думай, я не прошу. Слушай сюда. Когда тебе будет туго в этом плане, то вспомни меня, «лаврики» появятся. Спасибо, что угостил.
Он пробормотал ещё какие-то неразборчивые слова и ушёл восвояси. Я тогда подумал ещё грешным делом, раз ты такой колдун мощный, что же ты покурить да пива глотнуть стреляешь. Прошёл год или полтора года, мы с дочерью шагаем вечером домой. Она просит пить. Просит сока или лимонада. А у меня в кармане денег только на минералку и то на самую маленькую и на самую дешёвую. Ни с того, ни с сего память подкидывает давешнего того мужика. Идём дальше, я про себя ворчу «ну и где дензнаки, дядя?». Навстречу рулит старинный знакомец, улыбается, здороваемся. Он лезет в карман и протягивает мне сторублёвую. Я оторопел слегка, а он извиняется, что долг задержал. Я и забыл давно про эти деньги, а вот поди ж ты...
Попила дочь, чего хотела.
Своеобразные

Всегда с ружьями. Приходят если на какой-нибудь праздник – ставят их у стены. Сосредоточенно пьют, закусывают, потом начинают палить в потолок, в стены, в то, что на столе. Потом, если никого не задели, снова пьют, стреляют и так до тех пор, пока не попадают кто куда. В коротких перерывах, до предела жестоко, дерутся. Калечат друг друга почём зря, убивают. Строго говоря, ни один праздник не обходится без жертвоприношений. Могут дом запалить. Интересно и немного дико смотреть, как полсела мечутся вокруг пылающей избы, поливая из вёдер набирающее силу пламя, суетятся, бегают, будто не понимают, что любое движение теперь бесполезно. На следующий день эти же бегальщики приходят растаскивать пепелище, а ещё через день начинают всем миром отстраиваться по новой. Неразговорчивы, строги и угрюмы, потому как знают цену себе и своим односельчанам.
Был у них такой случай, парень на срочной поучаствовал в первой чеченской, вернулся без царапинки. Домашние, понятно, стол сделали, сидят, как полагается. Пока всё село в доме перебывало и по второму кругу не начало отмечать возвращение, прошло дня три. Никто и не вспомнил, из-за чего затопотала в сенях драка. Дембеля едва откачали, остался инвалидом на всю жизнь. Лежит теперь на печи, что твой Муромец, а летом на улицу выползает и там лежит, покуда комары не закусают. Глаза пустые, никого не узнаёт.
Женщины от мужиков мало в чём отличаются. Недоверчивые, мстительные, с дурчинкой, но красивые, и деток красивых рожают исправно и легко. Мужей своих держат жёстко, поколачивают, те их побаиваются и ревнуют даже к деревьям. Страсти не шутошные, тёмные, звериные страсти. А что с них взять – кержаки.
 
 
Антифашист

Олега об этом не любит. Один раз раскололся в расслабленном состоянии, когда речь зашла о том, кто, как и кем в армии служил и кто кого круче. Теперь же эту историю рассказывает редко, только на «бис», только в компании близких друзей, только в пограничном состоянии между забытьём и явью. А пересказ простой.
Попал в танковые войска. После «учебки» отправили служить в Германию. Туда-сюда, начальники видят, что паренёк с мозгами, ну и стал он командиром Т-80. На первых же крупных учениях отличился Олега по полной программе. Его танк по ошибке выстрелил в сторону немецкого хутора. Там всего-то пять домов, но снаряд угодил и разнёс именно владения бургомистра, вместе с хозяином.
Командование части худо-бедно назревающий конфликт погасило, немца похоронили, все ущербы возместили без особого шума. Родных у старика не было, в Москву, до главкомов, не дошло ничего, замяли, пронесло. Ну, а Олегу от греха подальше отправили в отпуск, на побывочку. Такая вот ерунда, только Олега об этом не любит.
Межсезонье

Стал почему-то острее замечать, что время всё чаще и чаще прикасается ко мне. К рукам, лицу. Я чувствую эти прикосновения, но уже всегда потом понимаю, кто это был на самом деле.
Череда межсезоний катится словно убитое «восьмёркой» колесо. Зима с признаками глубокой осени или средней весны; снежное, потом дождливое преддверие лета, влюблённого в осень. Похоже, что только осень способна воплотить все состояния погод, жизни, эмоций. Осенью и прикосновения чаще, будто подготовка к чему-то, будто напоминание. Или завет?


Менталитет

В Уфе есть монументальный памятник Салавату Юлаеву. На высоком берегу реки Агидель, лихой всадник взял под уздцы скакуна. Выглядит всё очень впечатляюще; мгновение, и лошадь с седоком взлетят над рекой ввысь. Но это в том случае, если смотреть со стороны реки.
Но берег крут, а гостей города, молодожёнов и разных праздношатающихся, на теплоходах круглый год не катают. Шикарная аллея, что ведёт к Салавату длиной примерно в километр. Встречный ветер. Преодолев расстояние, подходишь и обнаруживаешь, что, как ни задирай голову, как ни выбирай ракурс для фотографии, всё равно находишься под животным. Точнее, под задней его частью (передняя выступает за обрыв). Ничего не остаётся, кроме как полюбоваться жеребиной мужской мощью и задранным вверх хвостом. Ещё видно, во что обут Юлаев, ну и всё, просмотр, в общем-то, окончен. Назад идти уже легче. Назад – по ветру.
Наверное, всё дело в том, что у авторов памятника был ещё один, невидимый помощник, который и расставил всё по своим местам. Менталитет его имя. Он вполне справедливо решил, что памятник памятником, пафос пафосом, но настоящему башкиру необходимо, прежде всего, то, что любой иноземец может легко почувствовать, идучи по аллее, и увидеть вблизи. Читай: свобода, сила, движение. Вряд ли я ошибаюсь. Бабы потом.


viagra uk ebay